На «пьяном углу» никого. Пусто. Надо же — два часа ночи, и никого. Самое торговое время. Пересажали их всех, что ли, к чертовой матери?
Закурили, поозирались…
Тут из кустов вынырнул мужичонка трясущийся, в пиджаке на голое тело, попросил сигарету. Мятый какой-то весь, согнутый, но с т и п и ч н ы м лицом. Выслушал. Сказал:
— Три с полтиной. Пошли.
— Денег нет, — сказал Пепелков.
— А какого ж вы хрена? — удивился мужик. — Что вам тут — детский сад?
— Зонтик вот надо спихнуть, — сказал Пепелков. — Фирма.
Мужик глянул мельком на зонтик, вздохнул.
— Может не дать, — сказал он вполне огорченно. — Тетя Зина наличные уважает…
— Попытка не пытка, — пискнул Забойский. — И тебе опять же — стакан.
— Ну, уж это само собой.
Двинулись вглубь куда-то, в улицу боковую, потом проходными дворами, мимо дома, третий год застрявшего на капитальном ремонте. Тут как раз грянул дождь — самое время зонтик раскрыть, но нельзя: это теперь товар. Только ходу прибавили.
— Далеко еще? — пробовал районную географию Пепелков.
— Тута, тута, — каждый раз отвечал мужик, крепче запахивая пиджак.
Наконец заскочили в какую-то темную гулкую подворотню, повернули направо, пересекли двор, прыгая через лужи, и очутились в тускло освещенной парадной, наполненной кошачьими ароматами.
— Тута, — снова сказал мужик, махнул Забойскому оставаться внизу, а Пепелкова с его зонтом поманил пальцем — забираться на самую верхотуру. И затопал привычно по неровным ступеням. Пепелкову вроде уже и пить расхотелось при такой беготне, но куда теперь денешься: столько трудов…
На четвертом этаже, возле пятнадцатой квартиры, мужик остановился, прислушался, приложив ухо к дверям. Потом достал из кармана связку ключей и постучал с расстановкой — не по двери, а рядом, по стенке, по всему видно — условный знак. Пяти секунд не прошло, как им открыли. Пепелков вслед за мужиком шагнул в ярко, не по-ночному освещенную прихожую, где тоже было, в общем-то, как на лестнице, душновато.
Справа была дверь в комнату, занавешенная линялой портьерной, прямо шел бесконечный коридор, по стенам которого в беспорядке висели два детских велосипеда без передних колес, ванночки, тазики и какие-то полочки.
Здесь пришедших и повстречала хозяйка — неопределенного возраста темнолицая женщина, в мятом ситцевом платье, с колючими, глубоко посаженными глазами.
— Во, теть Зин, — сказал ей мужик, тряхнув кистью руки в сторону Пепелкова. — Интересуется парень.
— Три с полтиной, — неожиданно низким голосом сказала женщина. — Сколько вам?
— Пузырьков-то? — зачем-то уточнил Пепелков. — Мне, вообще-то, надо пять штук.
— Семнадцать пятьдесят, — четко, как кассовый автомат, отреагировала хозяйка.
Вместо ответа Пепелков молниеносным движением расчехлил зонтик, выдвинул ручку и раскрыл своего «мицуя».
— Ты это чего? — спросила хозяйка. — Вроде бы над нами не каплет.
— Зонтик вот, — сразу как-то сконфузился Пепелков.
— Вижу, что зонтик.
— Так, может, возьмете?
— Есть у меня зонтик, — сказала, как отрубила, хозяйка, кивая головой в сторону входной двери. Там, на покосившейся вешалке, действительно возлежал черный, с отломанным концом пластмассовой ручки шестирублевый зонт. Он был слегка приоткрыт, и одна спица торчала вбок, оголенно нацелившись Пепелкову почти в переносицу.
— Ну-у, — облегченно протянул Веня и усмехнулся. — Ваше, извините, сито… или, как бы это сказать… решето… В общем, вашему зонтику, извините, давно на переплавку пора, мамуля… А тут все же — взгляните: «Тейдзин найлон»!
— Две бутылки, — сказала хозяйка.
— Три, — испуганно сказал Пепелков.
Тетя Зина повернулась, нырнула в комнату за портьерку и через одно мгновение вручила Пепелкову три совершенно одинаковых «пузыря», на этикетке каждого из которых четко была проставлена государственная цена — один рубль восемьдесят семь копеек.
— «Тейдзин найлон», сто процентов, — продолжал между тем бубнить Пепелков, рассовывая бутылки по карманам. — Фирма ведь… «Футагава», понимать надо. «Тейдзин найлон»…
От хозяйки, впрочем, все эти слова отскакивали, как от стены.
На лестнице мужик вытащил жестом фокусника откуда-то из-за отопительной батареи стакан и потребовал свою долю. Он выпил, аккуратно утерся рукавом, улыбнулся:
— Ежели что, завтра ждем в это время…
Вернулись в мансарду. Там мирно спали, скинув только ботинки, Лева и Рудаков. Андрюша куда-то ушел, так что одним ртом стало меньше. Наутро он, правда, вновь появился, широко улыбаясь, держа в руках пол-литровую кружку с пивом, которую он унес прямо от пивного ларька.
Снова целый день пили, куда-то бегали за деньгами, снова что-то соображали — не продать ли мольберт, принадлежавший Забойскому. И главное, что не было больше в головах у всех пятерых ни одной свежей мысли, кроме: «Где достать еще денег?»
К концу третьего дня Забойский с Рудаковым подрались, а Андрюша схватил скамейку и высадил оконную раму.
— В знак протеста против ущемления духа, — сказал он.
Лева тоже вспылил, всех выгнал, залатал окно фанерой, забил дверь мансарды гвоздями и уехал к жене.
