А пьянки следовали одна за другой! В первое время меня поражало: работать-то когда?! С аванса, с получки, с премии, со сдачи объекта, по случаю дня рождения, праздников, с выговора, с награды ли, в субботу обязательно, в понедельник — тоже. Месяца через два-три обнаружил я, что если не каждый день, то через день — пьян! Отказаться как-то неудобно, скажут: «Молодой, загордился, выделиться хочет перед начальством!» Ну и идешь к столу, даже руки потираешь, как опытный пьяница. Идешь и думаешь: «Рюмку-другую, чтоб только не обидеть хороших людей — и в общежитие, почитать что-нибудь». В техникуме я очень любил читать. Всего Диккенса прочел и этого… как его, ну… Флобера. И наших, помнится, читал, Грина, например, или Чехова, Бабеля тоже любил. До сих пор из Конармии помнится… «Крошили мы шляхту по-за Белой Церковью. Крошили вдосталь, аж деревья гнулись…» Все читать меня тогда тянуло… Ан нет — одну, другую рюмку выпьешь, третью примешь, ну и пошло-поехало! У кого-то обязательно деньги найдутся, кто-то куда-то смотается на машине, и вот уж и привезли — гуляй до утра! А утром на работу. Сидишь на разнарядке, носом клюешь. С похмелья не страдал, а вот спать хотелось.
Ну вот, с год-то так я еще держался, справлялся на два фронта. Денег, правда, уже не хватало. Да и каких тут денег хватит?! Вот и бегаешь в бухгалтерию за авансом, выдумываешь разные предлоги. Помню, шапку спрячешь за пазуху, а мороз! Зайдешь, так, мол, и так — холодно, шапку не мешало бы приобрести, дайте полсотенки на шапку. Ну, посмеются в бухгалтерии, там в основном женщины были, да и дадут, выпишут. А Мишка-нормировщик уже шепчет: «Я сейчас, занимай столик». Тот Мишка приехал к нам откуда-то в командировку и все собирался назад уехать, стул даже не брал, сидел на чемодане, спился совсем, сипеть стал и всем говорил, что он вот-вот уезжает, сколько ж можно на чемодане сидеть!
Ну что ж, дальше — больше, и стал я уже фиктивные наряды подписывать: денег-то никак не хватало. Мастер у меня оказался пройдохой. Любой дефицит достанет, дай только наличными. Вот и пошли наряды, теперь деньги у нас всегда были. Что-то доставали, что то обмывали. Так с год тянулось. Прогулы, естественно, пошли, выговоры — простые, строгие и с последним предупреждением. Один объект комиссия вообще не приняла. Ну потом, конечно, был вытрезвитель, товарищеский суд — перевели на три месяца в подсобники… Давай-ка, Владимир Константинович, еще на одну ступенечку передвинемся повыше… вот так… вот так… сзади себя локотком обопремся и… фу-ты, пылища-то какая! Десять лет, поди, не мыли здесь… во-о… хо-ро… Уф!.. У-у-уф! Да-а-а… а на чердаке сейчас благодать, солнце бьет через все щели, опилки под ногами — солнце их нагрело — пахнут вкусно! И голуби у слухового окна чистят перышки… А сердце как колотится. Да-а… никуда ты теперь не годишься, Владимир Константинович, теперь с неделю надо в себя приходить, вот так-то сразу теперь не остановишься, тормоза спускать теперь надо постепенно. Если бы возможности позволяли, по-хорошему-то дня два надо сухое вино пить, потом два дня — пиво, потом уж день — рассол, а потом уж — банька и чай. Вот как надо, если б все путем, как у людей! Но где там — в десять придут. Правда, до десяти еще есть время — вполне достаточно.
Ну-с… перевели, значит, меня в рабочие, а я, представьте себе, даже обрадовался. Меня уж самого тяготила такая жизнь. Да и стыдно было, когда разбирали на товарищеском суде. Человек триста в зале, и все на тебя одного смотрят! Работал я в бригаде каменщиков, мне там нравилось. Во-первых, не надо было ни о чем думать, во-вторых, клади себе кирпич потихоньку да клади. Первое время я, конечно, медленно работал, выложу ряда два-три и скорее отвесом проверяю — ровно ли. Ну, а потом освоился, и дело пошло. Через два месяца разряд повысили, да я и сам видел — действительно неплохо получалось. Срок кончился, начальник вызвал, спрашивает:
«Ну, как? Будем дальше работать или нет?»
«А как же, — отвечаю, — будем, конечно».
«Пить будешь?»
«Нет, — говорю, — завязал».
А какое «нет»! Друзья уже ждут за воротами — отметить такое дело. Так и дальше пошло. Поосторожнее просто стал, на глаза старался пьяным не попадаться. Но уже мнение обо мне было неважное. На другие участки переводили. Начальник часто вызывал. «Если бы, — говорил мне, — ты не был молодым специалистом, давно бы выгнал тебя!»
Два с половиной года я как-то кое-как дотянул и поехал сразу на шесть месяцев в отпуск к матушке в деревню. Матушка очень обрадовалась, дня три гуляли по случаю моего появления. Потом уж и кончать вроде бы надо, а я остановиться никак не могу. Неделю пью, вторую, друзья уже появились. Да не друзья — собутыльники, конечно. Деревня — сало, самогон чуть ли не в каждом доме. Каждый вечер я в стельку. Посмотрела матушка на меня, посмотрела и говорит: «Женить тебя надо, Вовка, обязательно! Вот в чем дело. По твоей жизни, по твоим заработкам тебя женить обязательно надо!» — «А что, — отвечаю, — я не прочь, да на ком?» — «А вот у Юзека, у свата, аж четыре дочки — выбирай любую!»
