Осень незаметно подошла. Можно бы им и приехать уже ко мне. Но у меня в ноябре отпуск. И я решил, что поеду к ним на Октябрьские праздники в отпуск. Она мне еще писала, чтобы я хотя бы в селе появился трезвый, потом, мол, пей сколько хочешь, но «только трезвый приедь!». Но мне и самому хотелось доехать трезвым, появиться перед ними в человеческом виде. Тем более что в дальнейшем я твердо решил, что если совсем сразу и не брошу, то, по крайней мере, выпивать буду лишь по праздникам и по дням рождения. Хотя, конечно, лучше б совсем бросить. Получил я отпускные за два года, премию, зарплату — что-то около тысячи набралось. Купил всем подарки. Матери — отрез на платье. Теще — кофту вязаную, тестю — кожаную кепку, а Вале — платок настоящий оренбургский. Дочке — игрушек разных. И бегом, чтоб ни с кем не встретиться, прямо на вокзал. Бутылку я с собой взял. Сяду, думаю, в поезд, вся суматоха позади, и тут поем и выпью с устатку, стакан, не больше, — и на боковую. А утром опять поем и выпью — стакан. Так и доеду. Ан нет! Свинья, как говорится, всегда грязь найдет. Стакан я выпил — это правда. А потом думаю: «Что же дальше делать?» Попутчики какие-то неинтересные, все больше бабки с мешками. На полку вроде рановато. В окно глядеть? Чего она будет стоять до утра? Взял и допил. А как допил, в вагон-ресторан, само собой, направился. Ну а уж дальше что было — четко и не помню. Проводников поил всю дорогу, официанток. Подарки раздарил… Короче, когда поезд остановился на нашей станции, проводники, спасибо им, вынесли меня на перрон и положили и чемодан рядом поставили. Спасибо им. Поезд у нас на минуту всего-то и останавливается, свистнул, ушел, а я лежу на перроне, встать не могу, но все вижу, все понимаю. Юзек-старший стоит — вижу, Ольга Матвеевна, матушка — ну, одним словом, все родичи, а впереди Валя с дочкой на руках. Все смотрят, а у Вали на глазах слезы выступили. Тут я себе самое страшное слово дал: «Больше в рот — ни капли!» Ну, слово давать, сами понимаете, легче, чем выполнять. После отпуска вернулись мы в Караганду, и все пошло по-старому. Дочь мы, правда, не взяли. Ольга Матвеевна уговаривала нас ее оставить. Сказала, воздух у нас в Караганде плохой. А дочь немного прихварывала. А может, возьми мы дочь, все по-другому бы у нас сложилось? Кто знает, кто знает…
А так приехали мы одни, и скоро мне опять по вечерам скучновато с Валей стало. О чем говорить? О тряпках, обоях, картошке на зиму — сколько ж можно?! И я говорил, берясь за шапку: «Пройтись, что ли, перед сном?» А Валя уже кричала надрывным криком: «Опять припрешься на карачках! — И еще кричала: — Смотри, не пущу, так и знай!»
В общем, и еще года два так жили. То ругались, когда добирался я до дому или не добирался — ночевал у Круглова в общежитии. То мирились, и она меня отмывала, отчищала, утром к завтраку будила. Я ведь ее жалел всегда, всегда из ресторана что-нибудь да везу ей — то цыпленка табака, то антрекот какой-нибудь заверну в газету. Шляпу, бывало, потеряю, руки все в кровь собью, а цыпленка табака довезу. Раздумаешься о ней в ресторане, и так, бывало, жаль ее, бедную, — ну, до слез. Ну и возьмешь ей что-нибудь, в салфетку завернешь. Это ее всегда трогало, вернее, она от этого быстрее отходила, переставала ругаться и начинала меня приводить в порядок… воды там ночью подаст или еще что.
