Определенно, у Прасковьи Кузьминичны на людей было чутье. Недаром столько лет волочила ее жизнь по ухабам и рытвинам. Очень ей при ближайшем рассмотрении не понравился новый директор. Больно уж ухватистый. Глаза дотошные, вникающие, только внешне маскируется под простачка. Она-то уж, Прасковья Кузьминична, разбирается в человеческой натуре. Просветит каждого почище лучей рентгена, ей все равно, что полуголый, в банном виде, что в шляпе. У нее, как у подрывника, ошибок быть не должно. На нее как озарение находит, когда и раньше, еще в старой бане, спросит у нее клиент: «Мать, а нет ли у тебя пивка?» Или попросит чего погорячее. У нее все всегда имелось. И пивко, и дефицитная вобла, и «коленчатый вал» для народа попроще, и «особая» для граждан, берегущих свой вкус и желудок, и другой ширпотреб: веники и мыло разных сортов, шампунь, благородный индийский чай со слонами и даже сушки. Какой чай без сушек! Она утром, когда шла на смену, как мул, на себе сумки несла неподъемные. Да во время смены еще и в буфет сбегает, где сразу оставляла «для себя», как завезут, пару ящиков пива, а потом его по частям перетаскивала из каморки уборщицы, где кроме стирального порошка для чистки раковин, тряпок, щеток это самое пивко могло подалее от чужого глаза хорониться, перетаскивала по мере требования к себе в подсобку. В разумных пределах. Да и днем, после одиннадцати, не задаром конечно, уборщицу посылала с сумкой в ближайший магазин, с которым у нее были установлены дружеские взаимовыгодные связи. Так вот, как только обмолвится клиент насчет продукта, не обусловленного прейскурантом услуг, лишь вопросит смиренно, а Прасковья Кузьминична взглядом всепроникающим его уже ожгла и отклассифицировала: «Широкая русская натура, какую цену ни назови, все будет ладно», «Интеллигент, у которого в кармане вошь на аркане, с которого дохода почти нет, лишь одна окупаемость», «Законник, сутяга, правдолюбец с подловатой отдачей». Такому, как увидит, сразу говорит: «Да что вы, милый гражданин, не держим мы ни пива, ни водки, не положено, не разрешено правилами внутреннего распорядка». А для острастки добавочка: «Мы за распитие даже штрафуем…» Навар ей, Прасковье Кузьминичне, не за красивые глаза доставался, спиной, трудовым по́том и изворотливым умом добывала. А что, скажите, этот новый директор понимает в искусстве жить? Совсем молодой, ему и надо мало. Ни кола ни двора, ни семьи. А у нее Зоя.
У Прасковьи Кузьминичны характер без слабинки. Сразу после собрания, где представили коллективу нового директора и у многих — в бане все психологи, все сердцеведы — промелькнул в глазах ужас, Прасковья Кузьминична делиться ни с кем своими сомнениями не захотела. В ее многотрудном деле, чем меньше воздухоколыханий — нечего языком зря балаболить, здесь языком не поможешь, пора головой соображать, руками делать, счастье, оно рукотворное, — тем лучше. Поэтому сразу после собрания направилась Прасковья Кузьминична на свой душевой участок, на свою неоскудевающую ниву, которую она раскорчевала и унавозила, где подняла плодородие почвы на недосягаемую высоту, где вызревали ее устойчивые урожаи. Не как у каких-нибудь мичуринцев, два-три раза в год, а ежедневно зрели красные лакомые яблоки, наливались медвяным душистым соком и скатывались в ее трудолюбивые руки. Это была ее делянка, которую она открыла, окультурила, на которой пожинает немыслимые по вкусу и сочности плоды и которую никому, ни в какие чужие руки не собирается отдавать. По крайней мере, до пенсии, до того, как не округлится у нее взлелеянная, обозначенная в ее мятущемся сознании пухлая сумма, которой должно хватить «на все». И на безбедную старость, и на Зойку, и на драгоценных будущих внуков. Прасковья Кузьминична была не промах, не мелкая кусочница, живущая сегодняшним днем, талант имела стратегический. Творила не что-нибудь, не просто веселую безалаберность, создавала род, фамилию, династию!
