— Наш Буденный сейчас, наверно, должен считаться самым блестящим кавалерийским начальником в мире. Вы, конечно, знаете, что он — крестьянский парень. Как и солдаты французской революционной армии, он нес маршальский жезл в своем ранце, в данном случае — в сумке своего седла… Однако все эти преимущества Буденного и других революционных военных начальников не смогли уравновесить наши… политические просчеты. Радек предсказывал, как все может обернуться. Он нас предупреждал. Я был очень зол и обвинил его в оборончестве… Но он был прав по сути. Он разбирался в заграничных делах лучше нас. Мы помирились вскоре после того...
— Я сам думаю, — продолжал Ленин развивать после короткой паузы свою мысль, — что наше положение вовсе не обязывало нас заключать мир какой угодно ценой. Мы могли зиму продержаться. Но я считал, что с политической точки зрения разумнее пойти навстречу врагу, временные жертвы тяжелого мира казались мне дешевле продолжения войны… Мы используем мир с Польшей для того, чтобы обрушиться со всей силой на Врангеля… Советская Россия может только выиграть, если она своим поведением доказывает, что ведет войну только для того, чтобы оборонять себя и защищать революцию..., что ей чуждо какое-либо намерение захватить чью-либо территорию, подчинить себе какие-либо нации и вообще затевать империалистические авантюры. Но самое главное было то, могли ли мы без самой крайней нужды обречь русский народ на ужасы и страдания еще одной зимней кампании?... Нет, мысль об ужасах зимней кампании была для меня невыносима. Мы должны были заключить мир.
Пока Ленин говорил, лицо его у меня на глазах как-то съежилось. Бесчисленные большие и мелкие морщины глубоко бороздили его. Каждая из них была проведена тяжелой заботой или же разъедающей болью... В памяти всплыла картина средневекового мастера Грюневальда с изображением распятого Христа… Таким вот “мучеником” Ленин предстал передо мной, угнетаемым грузом забот, остро ощущающим все тяготы российского трудового люда”.[353]
Мысль ясна: использование Красной Армии для провоцирования социальной революции в Европе было контрпродуктивным. Есть свидетельства, что в этот период Ленин отдал распоряжение с четким запретом на использование советских войск для попыток осуществления революций в будущем.[354] Этой политики придерживались в похожих случаях в течение остатка его жизни, в германском кризисе 1923 года и китайском кризисе 1923-24 годов. Но она не стала обязательной. Несмотря на замечания Ленина, между 1944 и 1948 годами в Европе был установлен новый общественный строй при прямом вмешательстве Советской Армии, и поддерживается ее постоянным присутствием до сих пор.
Д’Абернон и Ленин, как впрочем и все остальные в 1920 году, явно недооценили потенциал Красной Армии. Первый считал, что ее невозможно использовать как революционную силу, второй - что этого не стоит делать. Если бы кто-либо из них смог вообразить, что оборванные герои Тухачевского и Будённого в течение одного поколения превратятся в сильнейшую армию мира, они бы изменили свою точку зрения.
Последствия польско-советской войны представляют собой предмет бесконечной притягательности. Отзвуки и результаты событий 1920-21 годов можно прослеживать вплоть до наших дней.
В чисто индивидуальном плане война дала богатый опыт, оказавший влияние на жизни отдельных ее участников, занявших позднее посты мирового значения. Весьма любопытно было бы узнать, как повлияло пребывание в осажденной Варшаве монсиньора Акилле Ратти на семнадцатилетний период его понтификата в Риме в качестве папы Пия XI. Не будет преувеличением сказать, что его энциклика
