Товарищи, до нас дошли известия, что вы уже отказывались подчиняться, не захотели идти на позиции, проливать свою народную кровь за господское дело. По приказу вашего командования вас окружили жандармы, и вооруженной силой заставили вернуться на фронт. Вы хотите перейти к нам, потому что чувствуете, что наша Красная Армия борется за освобождение рабочего люда. Но есть среди вас такие, что верят байкам ваших офицеров, будто у нас пленных добровольцев расстреливают. Не верьте этим обманщикам! Все, и мобилизованные, и добровольцы, переходите на нашу сторону с оружием в руках, присоединяйтесь к нам. Общими силами мы закончим эту братоубийственную войну. С нашей помощью вы избавитесь от угнетающих вас офицеров и генералов, буржуев и помещиков. Смело к нам, товарищи, в общие революционные ряды!
Рабочие поляки в Красной Армии”,[52]
Временами призывы были подписаны военнопленными:
“Товарищи, друзья!
Мы польские пленные, находящиеся у большевиков, шлем вам привет и братские рукопожатия. Хотим без всяких преувеличений в нескольких словах описать, что такое советский строй, как мы его собственным умом понимаем, и с чем согласились, хоть мы и пленные. Советская Россия стала для нас во сто крат лучшей родиной, чем та Польша господ, солдатами которой мы были до сих пор.(...) Раньше, при царском капиталистическом правительстве, рабочий в России был рабом фабрикантов и помещиков. (...) В Польше рабочий, ничего не имея, часто был вынужден воровать у богача-фабриканта. В Советской России среди рабочих никто не ворует, все тут трудятся. Рабочие управляют государством через свои Советы, в которые выбирают делегатов от каждой фабрики или хозяйства. У рабочих тут есть свои школы, университеты, газеты, свои дворцы труда. Советский строй гарантирует им свободу. (...) Товарищи, поверните оружие против своих угнетателей!
Братья! Присоединяйтесь к Красной Армии, к международной революции!
От имени всех: С. Клепацкий (4 лег. полк), Макарчук, Цисельский, Эрберт, Градор (3 лег. полк), Секерский, Бурхат (4 ул. полк)”.[53]
Нельзя недооценивать новаторства этих воззваний для 1919 года, и их убеждающую силу. Но и успешность их оценивать трудно. Дезертирство достигло таких масштабов, что гарнизонные тюрьмы в Вильно и Минске были переполнены. В Полоцке, в 35-м Легионерском полку офицеры вернулись к старому царскому инструменту дисциплины - кнуту. В Лепеле Краковский полк был отозван и интернирован за братание с противником. Были случаи, особенно в варшавских полках, создания солдатских комитетов по советскому образцу и избиения армейских жандармов. Но большинство неурядиц не имело политической подоплеки. Самые заметные нарушения дисциплины случались в наиболее антибольшевистски настроенных частях, например в частях генерала Желиговского. Большинство жалоб на нарушения дисциплины касалось пьянства, насильственных реквизиций и разбоя, что можно приписать скорее нужде и неустроенности, чем пропаганде. Множество банд, открыто действовавших во фронтовой полосе, по-прежнему использовали польскую форму, другие выдавали себя за красных. Политики в их действиях не было никакой.
Конечно, тех, кого одна сторона называет бандитами, другая будет называть партизанами; этому аспекту уделялось особое внимание, особенно на советской стороне. 3 сентября 1919 года в Смоленске было сформировано Диверсионное Бюро, которое должно было координировать деятельность в польских тылах. Им управляли оставшиеся без работы руководители Лит-Бела - Мицкевич-Капсукас, Долецкий и Славинский. Их коммунистическое подполье должно было организовать сеть партийных ячеек, вести пропаганду среди крестьянства и подготавливать пути возвращения Красной Армии. Это была опасная работа, активисты рисковали жизнью. Мариан Дземба, руководитель Минского комитета, был одним из многих погибших в польских застенках.
Несмотря на опасности, польские коммунисты в России предпочитали сражаться в партизанских отрядах, чем полагаться на Красную Армию. Осенью 1919 года они были ужасно обескуражены пассивностью советской Западной армии и стремлением московских большевиков к заключению мира. Один из них, Эдвард Ковальский был настолько разочарован, что отказался от командования 4-м (Варшавским) полком Западной армии в пользу работы с партизанами в Полесье. В письме Феликсу Кону он описал свой опыт:
“24 ноября 1919, Мозырь.
Из-за снега мы совершенно потеряли контакт с польскими войсками. Силы как с одной, так и с другой стороны невелики, поэтому воюют “налётами”. Встретить можно только разъезды, в основном состоящие из местных добровольцев, потому нелегко их бывает одолеть.
Мы неплохо организовали прифронтовых крестьян, и с ними посылаем литературу в польский тыл. Крестьяне оказались лучшими авторами, чем наши комиссары, согнанные из разных организаций для политической работы на фронте. Столько проблем, неудач и суеты - естественно, без толку, с Реввоенотделами, штабами и подкомиссиями, и снабжениями, разрази их гром.
