Мама рассказывает, бабушка рассказывает, прабабушка рассказывает. Все эти истории умещаются в полтысячи слов, редко – в тысячу. И я никогда не знаю, сколько чувств стоит за этими историями. Что думала шестнадцатилетняя Клава после того, как ее изнасиловал муж старшей сестры? Что думала Сашуня после того, как ее нерожденный сын вывалился в унитаз, а потом она нашла письмо от любовницы мужа с обещанием родить сына? Что думала Зоя, когда отправила мужа на фронт, а после этого, чтобы вывезти дочь из блокадного города, согрешила с главным инженером завода?
Иногда я думаю, что ничего. Это мы все такие изнеженные, думаем о морали, возможности – или невозможности абортов, правах женщин, феминизме и черт знает о чем еще. А они? Думали ли они об этом или это была такая норма жизни? Ну изнасиловал. Отряхнулась и пошла дальше. Как и после того аборта – мама вынесла зародыш в Неву, а она отряхнулась и пошла дальше, и родила, и еще семнадцать абортов сделала.
Но кто я такая, чтобы отказывать им в чувствах? И неправда все, что я написала. Просто тогда это было неважно. Но ведь они чувствовали, любили, ненавидели, страдали. И память не хранит об этом ничего, мы можем только догадываться. И даже тут я могу рассказать только о событиях, но не о чувствах. Я могу догадываться, какими были эти чувства и какими были эти люди, но ничего, ничего не знаю о них, кроме вот этого тонкого пунктира. И хочу ли я знать больше? Я не знаю.
***
– Да, мама.
– Люба, я тут подумала и поняла, что у меня есть еще одно Важное Дело. Я не хочу про него говорить, но оно очень важное.
– Какое?
– Мне надо во ВТЭК.
– Ооооо. И что ты хочешь?
– Я хочу получить первую группу. Я не знаю, зачем, но мне надо. То есть все говорят, что надо. Я бы никогда туда бы не пошла, но мне кажется, что пора.
– Пора. А то окулисты в поликлинике удивляются.
– Про врачей – ни слова! ВТЭК – это вообще отвратительно.
– И что надо сделать-то?
– Для начала надо меня туда записать.
– Хорошо. Я в пятницу съезжу и запишу. А как они работают?
– Чтоб я помнила. Но я выясню.
– Хорошо. Договорились. Целую.
– Целую.
***
Здравствуйте. Меня зовут Люба, и я… Нет. Я не алкоголик. Но мой отец был алкоголиком, мой дед был алкоголиком и мой муж алкоголик. Дед спился и умер – возможно, вовсе не от пьянства, а просто умер. Я не знаю, потому что достоверных сведений у меня нет. Дед, который вовсе не был родным дедом, тоже пил. Но пил не постоянно, а запоями. Причем за пару дней я могла предсказывать приближение запоя. Здравствуйте, меня зовут Люба, я великий предсказатель запоев. Муж пьет все меньше и меньше – если говорить положа руку на сердце. И две банки пива каждый вечер – это просто даже несерьезно. Бывает, конечно, и хуже, и вот тогда и хочется бросить все, всех и уйти в ночь-полночь. Все мужья моей мамы были алкоголиками, кроме последнего. Наверное, что-то изменилось в консерватории, но я совершенно не уверена, что это может относиться ко мне. А менять одного алкоголика на другого, предполагаю, не имеет смысла. Тем более, что первый из них знаком мне уже много лет.
Отец бросил пить и стал аскетом, что, впрочем, не исключает того, что он снова может уйти в запой, а его запои, в отличие от запоев деда, продолжались не несколько дней, а несколько лет. Годы, которые он пил, и годы, которые он не пил. – А что Лешка? – А Лешка пьет. – А как Лешка? – Да он снова бросил пить. Сейчас он ест овсянку и спит на полу. Понятно, что на пенсию не прожить по-человечески, но ему, подозреваю, это и не нужно. Всю жизнь он метался между аскетизмом, Дао Де Дзин и прочими восточно-философскими мудростями. Причем информацию на эту тему выдавал только в том случае, когда уже был пьян изрядно. Во всех остальных ситуациях он молчал. В лучшем случае – улыбался. Надеюсь, что мудрой улыбкой. Или он думал, что она мудрая. Я не знаю. Я отчетливо помню, как мне было лет пять – про сцену с похмельем я ведь уже вспоминала, да? и мы с ним возвращались откуда-то. Мы зашли в магазин и купили – возможно, купили мне конфет, но вот этого я совершенно точно не помню, а ему – бутылку бормотухи. Потрясающий напиток давних времен, обладающий особым букетом и ароматом. А поскольку выпить это было совершенно необходимо, мы зашли в ближайшую подворотню. Где нас и настиг отряд милиции. Возможно, это была ДНД – в те времена они еще водились. Сейчас всем понятно, что распитие спиртных напитков на улице невозможно и нежелательно, но тогда, казалось, была возможность пить где угодно и что угодно. Конечно, существовали вытрезвители и пятнадцать суток. Я помню времена моего детства, когда отец приходил с бритой головой, а мама спрашивала – это просто так или ты после пятнадцати суток? Потому что ведь выпить и подраться – это же хлебом не корми. Особенно когда умеешь драться. И вот милиция настигла нас в подворотне и строго спросила: Выпиваем? Бутылка была в руке, отпираться было бесполезно.
