Эпидемия чумы, охватившая северо-восток Китая, осенью и зимой 1910–1911 годов изначально вспыхнула в пределах российских границ. А затем через станцию Маньчжурия распространилась на Харбин. Это бедствие, возникшее из-за охоты переселенцев на степных сурков, к концу 1910 года вышло из-под контроля, положение в Фуцзядяне было особенно тяжелым. Переживавший потрясения императорский двор направил в Харбин заместителя директора Медицинского института Бэйянской армии У Ляньдэ. Этот молодой талантливый врач, хотя и получил образование в Кембриджском университете в Англии, но был потомком героя морского сражения с Японией в 1894 году и в его жилах текла настоящая китайская кровь. Его кандидатуру предложил младший заместитель министра иностранных дел Ши Чжаоцзи. Ши Чжаоцзи познакомился с У Ляньдэ во время инспекционной поездки на остров Пенанг.
У Ляньдэ после прибытия в Харбин в кратчайшие сроки с помощью вскрытия трупов и других научных методов установил, что там распространяется чума нового типа – легочная. Другими словами, эта чума могла распространяться через слюну. Врач принял серию действенных профилактических мер вроде призыва к народу носить маски, строгой изоляции заболевших, вызова армии для блокады города и сжигания тел погибших. Хотя династия Цин была тогда что гаснущий фонарь во тьме, но князь-регент Цзайфэн проявил редкую просвещенность и издал указ, разрешающий кремацию, после чего у борцов с эпидемией на северо-востоке Китая появилась надежда на успех.
Однако мне в своем романе не хотелось создавать героического персонажа, пусть даже У Ляньдэ и был героем, спасшим страну от беды. Мне хотелось показать отношение людей к обычной жизни в период эпидемии. Другими словами, я хотела разворошить побелевшие кости и найти в глубине хоть крошечный лучик от тлеющего огня, чтобы вытащить на свет жизнь, укрытую тенью смерти.
До того как взяться за кисть, я много раз приезжала в харбинский район Даовай, то есть в бывший Фуцзядянь, и старалась представить себя человеком той эпохи. Я считала, что хотя чума случилась сто лет назад, но обычаи и нравы определенной местности, словно стоячая вода в глубине водоема, могли удивительным образом сохраняться надолго. В то время в Даовае как раз шла реконструкция, повсюду виднелись строительные площадки, клубилась пыль, валялся мусор, стоял шум. В переулках мне попадались продавцы воздушной кукурузы и взбивщики хлопка. Я видела там старушек, одетых в драные майки, стирающих белье на улице, голопопых детишек, занятых играми, мужиков с голым торсом и загорелыми дочерна лицами, перевозивших грузы на трехколесной велоколяске, и людей, что сидели прямо на улице под белыми накидками, когда им брили головы. Разумеется, я заходила и в пыльные коммунальные дворы, где слышала хриплый мужской окрик, доносившийся сквозь шум и гвалт двора: «Фотографировать нельзя, уходи!» Такие картины крайне редко можно было увидеть в районе Наньган, где жила я. В ходе сближения с Даоваем я ощущала, что Фуцзядянь – как древний затонувший корабль, который удары грома заставляют всплыть на поверхность.
Однако все же не это заставило меня взойти на этот проржавевший корабль.
Однажды, выйдя из резиденции окружного правителя, где почти не было туристов, я прогулялась до набережной Сунгари. На реке как раз строили мост, там стояло несколько барж, нагруженных разнообразными стройматериалами. Единственное отличие стройки на воде от стройки на земле заключается в малом количестве пыли, а в остальном все одинаково. Одинаковый шум, одинаковый беспорядок. Однако самым удивительным было то, что шум от речной стройки не спугнул рыбаков на берегу, они, словно вокруг не было ни души, по-прежнему сидели над удочками, кто-то мурлыкал мелодию, другие пили дешевый чай, заваренный в больших переносных стаканах, третьи потихоньку помахивали веерами, а еще кто-то поглаживал любимую собаку, свернувшуюся у ног. Весь их вид говорил о том, что они пришли сюда не за рыбной ловлей, а чтобы поймать отблеск жизни, плывущий по воде: поднятую ветром зыбь, солнечные лучи, скрывшиеся в глубинах реки, перышко, случайно оброненное птицей, тень ив на берегу и отражение облаков. Меня глубоко тронуло их ни с чем не сравнимое душевное спокойствие! Я словно почуяла дыхание старого Харбина – умиротворение среди потрясений, это был тот самый дух, в котором я нуждалась для написания романа о бедствии.
В то самое мгновение я и вступила на поднявшийся на поверхность корабль, отправилась в рейс «Белого снега, черных воронов».