Подтверждение своим невеселым мыслям он находил в разведдонесениях швейцарской и голландской резидентур, с ними перекликались и сообщения из Берлина, отправленные агентами Корсиканцем и Старшиной. Министр иностранных дел Германии Иоахим Риббентроп и посол в Токио Отт требовали от нового министра иностранных дел Японии Сигенори Того, в октябре 1941 года вошедшего в кабинет генерала Тодзио, немедленного начала военных действий на Дальнем Востоке, и тот обещал не затягивать.
В этой схватке не на жизнь, а на смерть ни усилия дипломатов Молотова, ни усилия советских разведчиков пока не приносили успеха. Времени, чтобы выполнить задачу Сталина, почти не оставалось, счет шел уже на недели, даже на дни. Япония, подталкиваемая с разных сторон Германией и США, балансировала на грани войны. Казалось, еще одно небольшое усилие, и она, потеряв равновесие, обрушится мощью отмобилизованных дивизий на советский Дальний Восток и Сибирь.
«А если это произойдет завтра? – Фитина бросило в жар. – Кто будет противостоять Квантунской армии? Пограничники? Наспех обученные части резервистов? Оставленные минимальные воинские части?»
Чуть меньше трех недель назад Верховный главнокомандующий решился вывести из региона и перебросить под Москву шестнадцать самых боеспособных дивизий. Операция проводилась в глубочайшей тайне, и пока, по данным харбинской резидентуры, японцы о ней не знают.
В том-то и дело, что пока… но об этом даже не хотелось думать.
Фитин в сердцах отбросил радиограмму. Надо смотреть правде в глаза: возлагаемые на резидентуру надежды не оправдались. Разведчикам удавалось добывать данные, которые проливали свет на американо-японские отношения лишь частично. Агенты пользовалась второстепенными источниками, а значит, о каком-либо влиянии на ход переговоров между американцами и японцами не могло быть и речи.
В чем крылись причины неудачи? Кадры, вздохнул Фитин. Кровавый тридцать седьмой год косой прошелся по закордонным резидентурам Разведывательного управления Генштаба Красной армии и НКВД, уцелело лишь шесть резидентов. Мощнейшая агентурная сеть, созданная еще при Дзержинском и усиленная стараниями начальника Иностранного отдела НКВД Артузова и руководителя Разведывательного управления Красной армии Берзина, рассыпалась, исчезла вместе со смертью наставников.
Фитин невольно поежился. Несколько лет назад здесь, на Лубянке, руководители Иностранного отдела, один за другим, бесследно исчезали в подвалах внутренней тюрьмы. Дело дошло до того, что докладные записки в Политбюро подписывали простые опера. В тридцать восьмом, когда фашисты захватили Чехословакию, а японцы проверяли крепость советских границ на Дальнем Востоке, из обескровленных резидентур не поступало вообще ничего. Руководство советской разведки в течение ста двадцати семи дней – почти полгода! – не представило ни одного внятного доклада наверх. Ему, зеленому оперу, тогда казалось, что в НКВД разведки больше нет. Но это только казалось. Фашизму готовы были противостоять миллионы патриотов в Европе и Азии, в Советском Союзе они видели свою единственную надежду на свержение чудовищного режима. Свежая кровь влилась и в глубоко засекреченные структуры. Разведка снова ожила, но, к сожалению, те потери, что она понесла во время репрессий, когда расстреливали по двести – триста сотрудников в месяц, полностью восстановить не удалось. Почти безвозвратно были утрачены ценнейшие источники информации, и теперь Фитину приходилось по крохам собирать то, что осталось. Он часами копался в делах «врагов народа», «проникших в святая святых – в органы НКВД, разведуправление РККА, в разведку Коминтерна и даже в саму ВКП(б)».
