С людьми на комбинате сразу поладила, были у меня уже и опыт и образование. Только в работе душу и отводила, а домой приду — четыре безответных, равнодушных стены: с одной молча Джандарбек смотрит, с другой — сынок и как будто упрекают, что не уберегла… Веришь ли, Бабюшай, чуть ума я не решилась… Вдруг удумала, что выход со своим горестным прошлым покончить только один — выйти снова замуж, родить детей… А только что-то останавливало меня все время, наверно, воспоминания былого счастья с Джандарбеком — чувствовало сердце, что такой любви больше не будет у меня…
В то время, видно, приглянулась я нашему электромонтеру: подойдет к моему станку, пошутит, мол, чего в гости не зовешь — молодые, холостые, может, что и сладится у нас… И характер как будто тихий у него, уважительный…
Видно, шайтан попутал меня, и сейчас стыдно вспомнить, да и рассказываю тебе, Бабюшай, наверно, зря… Пригласила я как-то этого электромонтера к себе, уступила его просьбам да шуточкам… Весь день ходила не в себе, а под вечер постучался он ко мне… Как полагается, пили чай, разговаривали. Не спешил он с ласками, видно, боялся спугнуть — немало времени прошло, прежде чем он накрыл мою руку своей здоровенной ручищей. А я как окаменела, ни гу-гу… И гость осмелел — поцеловал, прижал к груди…
Надо же такому случиться! Тут мой взгляд, не знаю случайно или нет, думаю все-таки, что судьба, встретился с глазами Джандарбека на портрете… Ох, Бабюшай, хочешь верь, хочешь нет: добрая его, даже чуть-чуть робкая улыбка стала вдруг жесткой, язвительной, даже скорбные складки у рта появились… Думала сначала — показалось!.. Но нет, вправду смотрел он на меня презрительно, осуждающе… И я, не соображая, что делаю, изо всех сил толкнула своего гостя в грудь, закричала, чтобы уходил прочь… А тот, ничего не понимая, постоял секунду-другую и обиженно, схватив свою шапку с тумбочки, выскочил на улицу…
Ох и ревела же я в тот вечер, закрыв дверь на крючок. Опомнилась только за полночь, твердо решив взять ребенка из детского дома, а еще лучше прямо из роддома, чтобы не узнал ребенок никогда, что не родной, что не подкидыш…
Бабюшай сидела тихая и ловила каждое слово Насипы Каримовны, погруженной в свои давние переживания.
— Свое решение не стала я, Бабюшай, откладывать на потом. Ведь это только мы сами тешим себя мыслью, что все впереди, что не за чем торопиться… И принесла я в теплом одеяльце домой недельного младенца, легонького и такого доверчивого. Девочка всю дорогу ловила воздух губами, искала материнскую грудь… Хорошо, мне в роддоме сразу же дали донорское молоко — накормила, перепеленала, замирая от радости и от страха перед своей ответственностью за чужую жизнь. И началась возня: то пеленки, то мытье, то кормление — за молоком в консультацию бегала, давали в первую очередь. Дни считала, когда кашкой можно будет подкармливать. Бывало, ложась в постель, спрячу на груди бутылочку с молоком, чтобы не остыла. Как закряхтит, перепеленаю и соску в рот… И кажется, что улыбается она мне, деточка моя…
Раньше как бывало: проснусь утром и лежу, как недобитая, не шелохнусь — не к кому спешить-то. А теперь с утра юлой верчусь. Делаю дела, а сама поглядываю на портрет Джандарбека, доволен ли, улыбается ли мне… Радуясь говорю: «Смотри, дочка у нас какая! Подрастет, будет мне помощницей…»
А однажды пришла мне в голову дурацкая мысль — никогда себе этого не прощу! Как кто толкнул меня в бок, мол, что ж ты сыну изменила, не мальчика взяла… Вернулся бы в нем к тебе твой Джайдарбек!.. И имя бы ему дала сыновье…
Сгоряча схватила я дочку — в одеяло и в роддом. Хорошо врача не оказалось на месте, а то бы и дочку отобрали и сына не дали… Это, конечно, я уже дома сообразила, а тогда мне было не до рассуждений…
Сижу, жду врача. Откинула угол одеяльца, вижу девочка ловит ротиком соску. Достала я соску из чистого платка, дала. И тут она как будто узнала меня: глазки стали осмысленными и губки будто в улыбке растянула… Я специально наклонила голову в сторону, гляжу — и она глаза за мной ведет — не ошиблась я!.. Прижала я теплый комочек к себе, и сердце зашлось от счастья. Разве могла отдать обратно! Признали мы друг друга, породнились…
Имя я ей не сама давала… Было это так: вынес мне ее главврач и сказал;. «Нет у нее пока ни имени, ни отчества, ни фамилии! Совсем чистый листочек — пиши, что душе угодно… Думаю, что фамилию и отчество сами дадите, а имя мы сейчас с вами ей самое красивое придумаем!» Он на минутку задумался, глядя в окно, и ударил себя по лбу: «Назовем Чинарой, пусть будет такая же стройная красавица, как вот эта чинара у нас под окном, согласны? Ну вот и хорошо, ну вот и отлично!» — сказал, передавая мне в руки ревущий краснолицый сверток…
Все, конечно, было: и трудности, и заботы, и переживания, болела ведь, как все дети… И незаметно тянулась вверх моя Чинара…
Теперь ты все знаешь, Бабюшай… Ты одна… Чинаре я, конечно, никогда ничего не скажу: не для того я ее тогда из роддома взяла, чтобы теперь одним словом осиротить!
