Маматай долго стоял с трубкой в руках, забыв положить ее на рычаг. Домой он шел медленно, без мыслей, без переживаний. Ему было не хорошо и не плохо, просто Маматай потерял вкус к жизни. Дома он долго ворочался на диване, а на следующий день все валилось из рук… Привел его в чувство только телефонный звонок, который Маматай услышал еще с лестницы, но совсем не спешил снять трубку.
— Маматай, где ты пропадаешь, — услышал он веселый, доверчивый голос Бабюшай, — звонила тебе целый день.
— У меня теперь другой телефон, Букен…
— Я тебе и звонила по новому! Алло! Алло! Что ты замолчал?.. Я думала, нас разъединили, — голос у Бабюшай стал насмешливым.
— Ты все знаешь, — упавшим голосом сказал Маматай.
— Конечно, знаю. Еще в Ленинграде узнала… Домой звонила.
Встретились они вечером у моста, и Бабюшай сразу сказала:
— Давай просто погуляем. У меня было столько впечатлений, что, наверно, еще долго не смогу воспринимать ничего нового. Хочу только воздуха и тишины…
И они, не сговариваясь, плечо к плечу свернули на тропинку, спускающуюся к реке, не спеша отправились в путь. Вскоре тропа начала заметно забирать вверх, и они вышли к скалам с сумеречными размытыми очертаниями.
— Букен, давай руку… Такую обзорную площадку нашел!
Когда Бабюшай оказалась рядом с парнем, он привлек ее к себе, прикоснулся губами к ее почему-то мокрым ресницам. Они были солоноватые… «О чем она?» — подумал Маматай и еще крепче прижал Бабюшай к груди, и она не оттолкнула его. Тогда парень осмелился поцеловать девушку в губы… Они тоже отдавали чем-то солоноватым, полынным, степным. «Моя Бабюшай!» Впервые эти два слова сложились в сознании Маматая и наполнили его таким ликованием, что тесно стало в груди, и ощущение это было не тяжкое, а легкое, стремительное.
Маматай смотрел в глаза девушке — понимает ли она, что с ним происходит?!
А внизу раскинулся сотнями тысяч огней их город. Среди этого разлива есть и свет родного комбината — родного гнезда, взрастившего их и давшего крылья для полета, для любви… И Маматай покрепче прижимает к сердцу свою любимую: что ей стоит такой легкой, в струящемся под его пальцами и ускользающем атласном платье вдруг вспорхнуть и улететь и растаять в ночном мраке.
Долго ждал Маматай этой ночи любви, слияния душ, когда сердце учится разговаривать с сердцем.
— Дорогая, ты даже не знаешь, как будет счастлива моя мать, — голос у Маматая стал вдруг высоким и срывающимся. — Апа уже много лет мечтает о снохе… Ты ее обязательно полюбишь… Она у нас золотая…
— Вдруг не понравлюсь…
— Да она, Букен, полюбит тебя уж за то, что меня выбрала, понимаешь? — горячился Маматай.
Маматай бросил пиджак на камень, усадил девушку, сел рядом. Как все замкнутые люди, не умеющие делиться в разговоре с друзьями, Маматай искал в любимой женщине понимания и откровенности. Ему за много лет так нестерпимо захотелось поделиться с Бабюшай всем пережитым, наболевшим, что парень не выдержал, начал разговор о себе и о своей, конечно, первой любви — о Даригюль.
Пальчики Бабюшай тревожно вздрогнули в широкой ладони Маматая, но он еще крепче сжал их, накрыл другой ладонью.
— Думал, на всю жизнь, а вышло иначе… И были мы тогда почти детьми, сидели под луной и мечтали о сказке. И первого же жизненного испытания не выдержали…
— А ты уверен, что любишь меня, а не Даригюль?
— Уверен? Да я жить без тебя не могу.
И вдруг Маматай рассмеялся весело и по-детски звонко:
— А ты знаешь, Бабюшай, как я на тебя рассердился, когда ты меня — помнишь? — назвала деревенщиной!
— Глупая я была тогда! — засмущалась Бабюшай.
— Думал ли я в то время, что влюблюсь в тебя!
Маматай подхватил Бабюшай за руки и начал кружиться с ней, забыв, что находятся они на узенькой каменистой площадке, не подходящей для вальса.
— Ну, Маматай, отпусти! Совсем мальчишка, — поправляя косу, снова присела на камень Бабюшай. — А ты очень сердился на Даригюль, когда она сказала тебе о своем замужестве?
— Конечно, сердился… Временами меня охватывало такое отчаяние и злость, что…
— А сейчас?
— Со временем эта злость прошла. Я даже научился думать о Даригюль с благодарностью и желать ей счастья… И это не великодушие! Нет! Просто не будь Даригюль, жизнь моя пошла бы совсем иным путем, — Маматай шутливо подмигнул Бабюшай: — Как знать, может, и тебя не встретил бы…
— Ты все шутишь, а я серьезно хочу тебя попросить, чтобы ты больше не пел мне дифирамбы… Я люблю простые слова, потому что девчонка я обыкновенная, рабочая. — И добавила с нажимом: — Одним словом, ткачиха.
Они только сейчас заметили, что на востоке, там, где среди темной громады города затерялся их комбинат, начало понемногу разгораться утро. Новое утро в их отношениях, в их жизни.
Разлуку с цехом Маматай переносил трудно. Спасала только музыка. Теперь после скучной, бумажной работы в аппарате он спешил домой…
