Спустя некоторое время Маматай и в самом деле стал гостем дома Пармана-ака. Обычно визиты выглядели так: гость сидел за столом, подпирая кулаками подбородок, и в упор смотрел на хозяина, возлежащего на диване с большой пуховой подушкой под боком. Таким образом, со стороны общение хозяина с гостем выглядело довольно странным. Маматай бросит два-три слова, а Парман буркнет в ответ «да» или «нет», а то и вовсе издаст какой-то гортанный звук, и опять в комнате надолго воцарится тишина. И все-таки Маматаю стало казаться, что он может теперь понять характер Пармана-ака.
Батма, жена Пармана, худощавая высокая женщина с голубыми растерянными глазами, готовила ужин на кухне, в то же время успевая и к гостям, чтобы как-то оживить затухающую беседу. Приветливая, быстрая, словоохотливая, Батма заполняла собою весь дом, засыпая мужчин градом вопросов и без конца теребя мужа, мол, встряхнись, не усни.
— Ну что же ты за человек, хотя бы расспросил как следует о своем кишлаке, о родных… Ну что же ты молчишь…
— Спрашивал уже. Тебе-то что от этих новостей, — лениво защищался от натиска Батмы Парман-ака.
— Послушай, неужели тебе все равно, неужели не интересно, как живут земляки? В конце концов, ты ведь тоже жеребенок из того же табуна.
— Ну и что ж? — Пармана было невозможно ничем пронять.
— Вот наказание божье! — снова подступалась к нему Батма, чтобы расшевелить наконец эту дремотную глыбу. — Вот уж вправду говорят люди: «Горсть земли от сородича равна слитку золота». Сколько раз я тебе говорила и еще раз повторю, если бы не Алтынбек, кому бы ты был нужен!
— И с ним и без него я свою, норму выполняю.
— Алтынбек-ака бывает у вас? — удивился Маматай.
На оплывшем жиром лице Пармана появилось подобие улыбки:
— Заходит. Рюмочку другую пропустим, потолкуем о том о сем.
Возвращаясь поздним вечером домой, Маматай шел словно в забытье. Ночь была тихая. Крупные звезды над городскими фонарями были почти не видны. Редкие прохожие спешили по пустынным улицам, стараясь быть на свету, да изредка последние автобусы, взвизгивая шинами на повороте, на большой скорости проносились мимо.
Маматай шел и думал о Пармане: «Может быть, так и нужно жить, отступившись от всего, что не касается лично тебя, не вмешиваясь ни во что. Да, но тогда только и останется лежать грудой мяса на диване… Ведь и говорить ему поэтому не о чем — увядшее сердце неразговорчиво. Нет, — усмехнулся Маматай, — нет, такой участи я себе не желаю».
С каждым днем Маматай все больше и больше втягивался в ритм своей несложной, но требующей терпения и сноровки работы. Он стал выполнять норму, а в удачливые, вдохновенные дни и перевыполнять. А однажды даже поймал себя на мысли, что неплохо бы начать соревноваться с кем-нибудь…
Дни шли за днями, а Маматай шаг за шагом все уверенней чувствовал себя среди таких же, как он, смесовщиков и чистильщиков.
Однажды после выходного дня Маматай пришел за полчаса до смены. В цехе было тихо. И он остановился в недоумении, не сразу поняв, почему не работают станки. Но тут же увидел, что в противоположном конце цеха идет собрание: кто устроился на сдвинутых скамейках, собранных со всего цеха, кто стоял, облокотившись на корпус остановленной машины. Здесь же длинный стол, покрытый старым, лоснящимся куском красного бархата. За столом сидели несколько человек, из которых Маматай узнал Ивана Васильевича Кукарева и пожилого, с косящими глазами старшего мастера Калыка.
Рядом со столом стоял низкорослый, с тщательно прилизанными волосами главный инженер комбината Черикпаев и что-то взволнованно говорил собравшимся.
Маматай тихонько подошел поближе и встал у колонны. Вслушавшись, он понял, что речь идет о трепально-сортировочном цехе. Допущенный цехом брак, оказывается, привел к снижению качества продукции и в других цехах. Черикпаев, совсем разгорячившись, стал обвинять в халатности Кукарева и старшего мастера Калыка.
— А вообще, разберитесь-ка лучше сами, — сердито сказал он и, резко повернувшись, быстро направился к выходу.
Из-за стола медленно поднялся Калык, обычно спокойный и уравновешенный, сейчас он был возбужден до крайности. Красный как рак, указывая в сторону Маматая, внезапно закричал на весь цех:
— Вот он, явился наконец один из молодцов бракоделов!
Когда все повернулись к Маматаю, тот настолько растерялся, что, попятившись назад, чуть было не упал.
— А ну, подойди сюда, молодец! — еще громче заорал Калык и, совсем уж разойдясь от распиравшего его гнева, командирским тоном, приказал молчащим рабочим: — Чего стоите, марш по своим местам!.. А смесовщики бригады Сапаргюль — все в контору!
Надолго останется в памяти Маматая все, что пришлось ему пережить в тот злополучный день. «С чего это он на меня набросился. Маленькие люди все такие», — спешил мысленно объяснить гнев мастера Маматай, подстегнутый горькой обидой на резкость Калыка.
— Калык, — сухо произнес Кукарев, — может быть, хватит крику? Что случилось — то случилось. Сейчас нужно не кричать, а добиться того, чтобы подобного больше не повторялось, понятно?
