— Да уж битый час толкую тебе — грабители, фу, какой непонятливый, — рассердился безбородый дед. — Может, помрет теперь Мурзакарим… А ты-то што так хрипишь, аль простудился в воде?..
Старик заботливо приложил свою сухонькую, легкую ладошку к Парманову лбу.
— Сколько тебе трындил: живи спокойно, ходи спокойно! Неслух, право, неслух!..
А Парман буквально обмирал от страха. Он, конечно, догадался теперь, с кем нелегкая столкнула его на дороге… «Что я натворил? А если и вправду помрет? — растравлял себя Парман. — Разве такое утаишь? По глазам моим поймут!..» И он быстро стал напяливать на себя непослушное, сырое белье, чапан, сапоги и пустился по кукурузному полю в обратный путь.
Парман бежал, спотыкаясь на неровностях пахоты, а кукурузные сухие стебли больно хлестали его по рукам и по лицу, он задыхался и все равно не мог остановиться, все бежал и бежал. «Как теперь быть, — стучало молоточком у него в воспаленном мозгу, — отпереться от всего? Или сейчас же все рассказать начистоту? Нет, не поверят! А за корову посадят в тюрьму, хотя я ее и в глаза не видал!.. Найдут меня, точно найдут… Правду под полой чапана не спрячешь!..»
Повидаться с Шааргюль Парман, конечно, не решился. Что он ей скажет? Как объяснит случившееся? Поверит ли ему? Испытывать судьбу парень больше не решался и ходил как потерянный.
От внимания Торобека не укрылось состояние Пармана. Выбрав подходящий момент, бригадир уставил на него свою камчу:
— Признавайся сразу, что задумал? Глаза у тебя, парень, нехорошие, смурные…
— А что я, Торобек-ака? Я ничего…
— Не темни! Видели тебя на моем иноходце… на той неделе… А нашелся только вчера!.. Благодари аллаха, что и седло и все остальное на месте, а то бы… — И Торобек, хмурый и недовольный, хлестнул коня камчой, ускакал по своим делам.
«Все, конец, — лихорадочно пронеслось в голове у Пармана. — Надо бежать, пока не поздно». Парман вспомнил о военном в зеленой фуражке, нынче побывавшем у их председателя, и решил, что приезжал он выяснять о нем… А что, если заберет? Засудят, конечно, засудят!.. Нет, Парман лучше сам умрет, лучше в петлю, чем такой позор… Вот почему он воспринял как избавление, как спасительную волю аллаха свою встречу с агентами, набиравшими сельских ребят в ФЗО…
Какой же он был тогда глупый и зеленый, хотя силой и ростом природа его не обошла. Конечно, теперь ему было легко судить о прожитом… А если бы снова все повторилось, как бы он поступил? «И почему не съездил тогда к Шааргюль? — запоздало казнил себя Парман. — Почему не рассказал ей правду? Пусть не поняла бы, но моя совесть была бы чиста и сейчас не чувствовал бы себя таким подлецом…» И тут же Парман корил себя снова и снова: «Ну ладно, молодой, глупый, а потом? Почему все забыл, от всего отрекся?» И ответа не было, а было только горькое, беспросветное отчаяние, боль и стыд.
Мурзакарим важно разгладил вислые усы, был он сегодня важен и доволен: наконец вспомнили его, вызвали в сельсовет. Конечно, сам он теперь старый и никому не нужный… Но Алтынбек — большой начальник в городе! Торобек знает это отлично! Наверно, пенсию ему, Мурзакариму, выхлопотал внук большую, вот и вызывают, чтобы обрадовать.
Мурзакарим, важно вздернув облезлую бороденку, захромал в сельсовет. Он зорко своими глазками-буравчиками озирался по сторонам: видят ли соседи, какой почет оказывают ему, Мурзакариму?
В сельсовете он сразу же оказался среди уважаемых людей. Здесь были сам Торобек и смуглая председательша сельсовета… На старого Каипа Мурзакарим, конечно, и не взглянул, лишь на секунду задержал свой взгляд на незнакомом, городском, еле уместившемся на стуле, о котором знал только, что приехал в отпуск отдохнуть…
Мурзакарим опустился на свободный стул, скрестив ладони на пристроенной между ног палке, насторожился, так как по выражению лиц присутствующих не уловил ни особой расположенности к себе, ни радости от встречи. Хитрый старик сам решил начать разговор, чтобы быть хоть сколько-нибудь хозяином положения.
— Вижу-вижу, дочка, хорошие новости у тебя для старика, — обратился он к председателю сельсовета. — Давно пора пенсию мне увеличить! Может, персональную выписали, а?
Не отличавшийся никогда подходом и выдержкой Парман так и подскочил на месте:
— А за что вам вообще-то платят пенсию?
— Вах, что за тон, сынок? Старый я, к тому же инвалид, — Мурзакарим осторожно дотронулся до больной коленки. — К тому же человек я заслуженный перед Советской властью, так что персональную жду… Внук обещал похлопотать…
— Уж не ранены ли в борьбе с басмачами? — ехидно усмехнулся Парман.
Мурзакарим, заподозрив что-то, злыми щелками посмотрел на Пармана:
— Врать аллах не позволит! Травма у меня бытовая… От грабителей в войну пострадал…
— Правдивый вы, Мурзакарим, аллах, конечно, вознаградит за это, — рассмеялся Парман и встал со стула, всей своей грузной фигурой навис над сжавшимся стариком.
Мурзакарим замахал на него цепкими, как беркутиные лапы, руками.
— Ты это что? Ты что?..
