Отдав должное целому ряду мексиканских блюд, гости принялись за вино. На столе красовались бутылки самой разнообразной формы. Канарское, херес, Педро де Хименес, мадера и бордо лились рекой. Любители более крепких напитков усиленно прикладывались к графинам с золотистой каталонской водкой и мараскино. Винный погреб полковника Вискарра пользовался широкой известностью. Дело в том, что хозяин его был не только военным губернатором, но и сборщиком таможенных пошлин. Ввиду этого ему постоянно делали ценные подарки. Бордо и шампанское не переводилось в его погребе.
Компания порядочно выпила. Городскому священнику надоело прикидываться святым, и он стал веселиться точно так же, как все остальные. Миссионеры забыли о своих четках и власяницах. Старший из них, отец Иоахим, занимал общество воспоминаниями о тех пикантных приключениях, которые он пережил до своего пострижения. Эшеварри рассказывал парижские анекдоты и в мельчайших подробностях описывал жизнь гризеток.
Не более молчаливыми были, разумеется, и испанские офицеры. Тщеславный, как юноша, лейтенант, в первый раз в жизни надевший эполеты, полковник Вискарра при каждом удобном и неудобном случае хвастал своими бесчисленными победами над сердцами прекрасных жительниц Севильи[51]. Он долго жил в этом городе, и выражение «андалузская[52] грация» было в устах его высшей похвалой.
Робладо восхищался обитательницами Гаванны и пел хвалебные гимны яркой, чувственной красоте квартеронок[53]. Лейтенант Гарсиа высказывал предпочтение девушкам мексиканского города Гвадалахара, славившимся исключительно маленькими ножками. В этом городе он начал свою военную службу.
Разговаривая о женщинах, офицеры то и дело употребляли грубые, непристойные выражения. Присутствие трех духовных особ нисколько не смущало их. Да и чего им было стесняться? Отцы иезуиты и городской священник хвастали своими любовными авантюрами не менее охотно, чем господа офицеры, а распущенностью нравов смело могли соперничать с любым из присутствующих. Добродетельный вид, который они напускали на себя в обычное время, исчез после первых же бокалов выпитого вина. В кутящей компании они держались вполне непринужденно. Гости коменданта, в свою очередь, не придавали никакого значения их духовному сану. Они знали, что городской священник и миссионеры надевают маску святости только для «простонародья». Если кто-нибудь из них и делал за столом постное лицо, то это было только для того, чтобы придать особую пикантность какому-нибудь двусмысленному словечку или анекдоту. В самом разгаре разговора, постепенно сделавшегося очень оживленным и громким, один из присутствующих произнес имя, заставившее всех на мгновение примолкнуть. Это было имя сиболеро Карлоса.
Выражение лиц сотрапезников сразу изменилось. Робладо сдвинул брови. Щеки полковника Вискарра покраснели от волнения. Священники и миссионер состроили недовольные гримасы.
Первым высказал свое мнение о Карлосе красавец Эшеварри:
– Клянусь честью испанского идальго, второго такого нахала я не встречал никогда, даже в республиканском Париже. Бродяга, жалкий торговец кожами и тесахо, простой охотник за бизонами осмеливается претендовать… О, черт возьми!
Эшеварри, как и все остальные, говорил на испанском языке. Но черта он помянул на французском. Ему казалось, что этого требуют правила хорошего тона.
– Недопустимое нахальство! – подтвердило несколько человек.
– Мне кажется, что прелестная сеньорита не разделяет вашего мнения, – заметил юноша, сидевший на дальнем конце стола.
Гости коменданта шумно запротестовали. Роль запевалы в громком хоре негодования играл капитан Робладо.
– Дон Рамон Диаз, – сказал он, обращаясь к юноше, – позвольте упрекнуть вас в недостатке наблюдательности. Я все время стоял подле сеньориты и могу засвидетельствовать, что дерзость негодяя глубоко возмутила ее (Робладо отлично знал, что это неправда). А что касается ее отца…
– Насчет отца я не спорю, – со смехом отозвался дон Рамон. – Все видели, что он страшно рассердился. Да и как ему было не рассердиться? Ха-ха-ха!
– О ком идет речь? – спросил один из присутствующих.
– Об одном прекрасном наезднике, – ответил дон Рамон. – Думаю, что превосходство его в этой области не станет оспаривать и полковник Вискарра.
Молодой человек с иронической улыбкой посмотрел на коменданта. Тот нахмурился.
– Вы, кажется, проиграли ему довольно большую сумму? – осведомился городской священник.
– Не ему, а тому неотесанному болвану, с которым он, по-видимому, очень дружен. Никогда не следует биться об заклад с людьми, занимающими низкое положение в обществе, так как реванша с них никак не возьмешь. Ведь в нашей обычной обстановке их не встретишь.
– Но о ком же, собственно, вы говорите? – с любопытством спросил еще один гость.
– О ком? Да об одном молодом охотнике.
– Это-то я понимаю. Но неужели о нем больше ничего не известно? Насколько мне помнится, он белокур. Для уроженца здешних мест это большая редкость. Он креол[54] или бискаец[55]?
– Ни то, ни другое. Говорят, он американец.
– Американец!
