В большом городе так легко потерять себя. После оглушительного успеха своего дебютного фильма молодой режиссер Бенджамин возвращается домой, к сестре и собственному прошлому, чтобы удостовериться: некоторые вещи невозможно забыть, даже если весь мир настаивает на этом.Содержит нецензурную брань.
–
С тех пор, как ты ушел, я чувствую себя так, словно у меня украли сердце. Как будто я все время что-то ищу. Всматриваюсь в лица в надежде узнать тебя. Хватаюсь за телефон, как если бы ждал, что ты позвонишь. Я знаю, это невозможно. Но надежда, это отчаянное неверие в несправедливость – она происходит сама собой. Это такая игра: я себя убеждаю, что ты не можешь быть рядом, а она шепчет – оглянись. Посмотри. Подумай. Она делает мне больнее, но это не так уж страшно. Ведь если я расстанусь с ней, то выйдет так, словно я тебя бросил.
На самом деле, это ты бросил меня. Я помню, как это было. Вечер, такой тихий, что стыдно было зажигалкой щелкнуть. Твои золотистые волосы. Трава, в которой мы развалились. Ты сказал мне:
Я рассмеялся. Я знал, что это произойдет, но ждал каких-нибудь спецэффектов. Ты наклонился, поцеловал меня в губы – поцелуй со вкусом коричной жвачки – и просто ушел. Я остался. Я больше тебе не звонил.
Мысленно я оставался рядом. Ведь все мои друзья обожали тебя. Им ничего не стоило вот так вот просто бросать твое имя мне в лицо, хвастать твоими фото, играть фактами и словами. Я стал опасаться их. Я должен был избегать их так часто, как только мог, ведь
1. Ты был слишком хорош для всего этого.
2. Я был полон дерьма (и это не изменилось).
3. Я изменял тебе так часто, как только мог, но это якобы не считалось, потому что ты не признавал, что мы встречаемся вовсе.
4. Эти отношения были полны дерьма.
Но к черту мои аргументы. Если это лучшее, что я смог придумать за столько лет, то и поделом мне.
Я до сих пор помню твой запах. Точно такой же, как в стиральной машинке, как только откроешь ее – влажные простыни, ополаскиватель, порошок. Запах чистоты. Запах невинности. Твои резинки для волос, разбросанные повсюду. То, как ты не умел притворяться. То, как ты дулся, притворяясь, что равнодушен ко мне. То, как ты прижимался боком ко мне в полумраке – «
Здесь все еще холодно, а коричную жвачку больше не продают. Вот засада.
Мама сказала мне, что я это не заслужил. Я так и не понял – тебя или быть без тебя. Мне-то все едино. Ты говорил, что я псих. Я с тобой согласен. Ты тоже никогда не был рассудительным и спокойным, поэтому нам всегда было весело вместе. Мы без конца спорили. Если мы были вместе, у нас не оставалось ни минуты времени, чтоб натворить каких-нибудь дел. У наших ртов не было ни минуты покоя: ты нервно выдувал пузыри из жвачки, пока я говорил, я прикуривал одну за одной во время твоих монологов.
Мы так боялись, что нас не услышат, что почти принимались кричать друг на друга. А позже, почти что охрипнув, ты вдруг приваливался к моему плечу, так торопливо, будто бы я мог отпрянуть, как будто я мог подставить тебя – и говорил вдруг тихо и удовлетворенно:
В день свадьбы моей сестры ты подрался с шафером. Не понимаю, как тебя угораздило: ты не любил драться. На моих глазах ты ни разу даже комара не прихлопнул. Но когда раздраженная Лея в своем уже изрядно потрепанном белом платье впихнула меня в комнату отдыха, ты был там. Тискал мятый пиджак в одной руке – вторая опухла – и не обращал внимания на то, как слезы заливают фингал. Даже тогда ты был таким красивым.
Только потом я узнал, что Джаред – твой бывший, и просидел в камере целую ночь за то, что врезал ему в баре парой недель спустя. Помню, ты не стал меня отговаривать. Ты стоял в углу, глядя, как он пытается ударить меня, и смеялся. Но я ударил его в ответ, и я оказался сильнее.
