Однако его экономический консерватизм уравновешивался фундаментальной нравственной убежденностью в том, что любые действия должны оцениваться по ценности вклада в общественное благо. Принципы, поощряющие трудолюбие, хороши, но не потому, что приводят к росту личного богатства, а потому, что повышают совокупное благосостояние общества и укрепляют человеческое достоинство каждого, кто стремится к общественному благу. Люди, приобретающие больше богатства, чем им требуется, обязаны помогать другим и создавать гражданские институты, способствующие успеху общества в целом. «Его идеалом был процветающий средний класс, представители которого жили бы простой жизнью в условиях демократического равенства, — писал Джеймс Кемпбелл. — Те, кто добивается значительных экономических успехов, обязаны помогать истинно нуждающимся, но те, кто сознательно не выполняет положенную работу, не могут ожидать помощи от общества»[321].
К этой смеси философских максим Франклин добавил пылкую проповедь традиционных английских либеральных ценностей — свободу и права личности. При всем этом в вопросе о рабстве, имевшем огромное значение, он еще не завершил моральную эволюцию. Как дипломатический агент нескольких колоний, включая Джорджию, он чувствовал неуклюжесть и неубедительность аргументов в защиту Америки: британцы упрекали его страну, утверждая, что сохранение рабства превращает борьбу колонистов за свободу в фарс.
В 1770 году он анонимно опубликовал «Дискуссию о рабстве», участник которой с американской стороны пытался защититься от обвинений в лицемерии. В Америке только «одна семья из ста» имеет рабов, и во многих этих семьях «с рабами обращаются весьма гуманно». Он также утверждал, что условия жизни «работающих бедняков» в Англии «по-видимому, мало отличаются от условий, в которых живут рабы». В какой-то момент аргументация автора начинает отдавать расизмом: «Возможно, вы думаете, что негры мягкие и покладистые люди. Некоторые из них действительно таковы. Но большинство — коварные, угрюмые, мрачные, злобные, мстительные и в высшей степени жестокие»[322].
Стремясь защитить Америку любой ценой, Франклин использовал недостойные аргументы. Он даже прибегал к прямой подтасовке фактов. Пропорция американских семей, имевших рабов, составляла не один к ста, а один к девяти (в 1790 году рабов имели 47 644 семей из 410 636).
Моральную и фактологическую слабость его аргументации придавало и то обстоятельство, что семья Франклина продолжала держать рабов — хотя сам он пытался представить рабство в Америке как отклонение от нормы. Двух рабов, сопровождавших его во время первой поездки в Америку, в этот раз при нем уже не было; еще один или два раба продолжали быть частью домашнего хозяйства Деборы в Филадельфии[323].
Однако его взгляды эволюционировали. Через два года после написания «Дискуссии» он начал переписываться с пламенным аболиционистом из Филадельфии Энтони Бенезетом. Франклин использовал несколько аргументов Бенезета в статье, написанной в 1772 году для лондонской Chronicle. В ней он порицал — используя более сильные выражения, чем когда-либо, — «непрерывное уничтожение людей посредством отвратительного перемещения человеческих тел и душ». И даже почти согласился с утверждением Бенезета, что рабство как таковое — а не просто импорт новых рабов — должно быть запрещено. «Я рад слышать, что негативное отношение к рабовладению становится в Северной Америке все более распространенным, — писал он Бенезету. — Надеюсь, что со временем оно будет принято во внимание нашей легислатурой, которая отменит рабство».
В том же духе Франклин писал своему другу, филадельфийскому врачу Бенджамину Рашу. «Надеюсь, что со временем друзья свободы и гуманности справятся с практикой, которая так долго позорила нашу нацию и религию». Однако важно отметить, что в письмах Бенезету и Рашу имелось важное уточнение — «со временем». Франклин начал выступать за полную отмену рабовладения (а не просто за прекращение ввоза рабов) только после революции[324].
От озадачившего Франклина заботливого внимания лорда Хиллсборо вскоре не осталось и следа. «По возвращении в Лондон, — писал Франклин сыну, — я заехал поблагодарить его за любезное отношение ко мне в Ирландии». Швейцар сказал Франклину, что министра «нет дома». Франклин оставил ему свою карточку и назавтра вернулся снова, чтобы услышать тот же самый ответ, хотя в тот день Хиллсборо совершенно точно принимал гостей. Франклин повторил попытку через неделю, потом еще через одну, но все безрезультатно. «Последний раз я приехал к нему в приемный день, когда у его дверей стояло несколько экипажей. Мой кучер, подъехав в дому, спустился с козел и начал открывать дверь кареты. Швейцар, увидев меня, подошел и велел кучеру не открывать дверь, не узнав предварительно, дома ли хозяин, а затем, повернувшись ко мне, сказал: „Хозяина нет дома“. С тех пор я ни разу не видел его рядом, и мы лишь испепеляли друг друга взглядами на расстоянии».
