— Знаешь, я пойду домой. Не ходи со мной. Я сама. Будь здоров. Данко… Если надумаешь, позвони завтра, после шести.
— Обязательно позвоню.
Калина переходила улицу, ей хотелось остановить красный автомобиль и погладить его, как собаку. Автомобиль проехал мимо, и мысли шли мимо, словно рождались не у нее в мозгу, а где-то вне его, а она их видела — как видят улицу, машины, дома — и читала, и знала, наверное, что это именно ее мысли, а не чьи-то другие, хотя они и перемешивались с другими, — те, чужие, проходили мимо, легкие и неясные, она не напрягала зрение, чтобы их рассмотреть.
Виолончель была уже настроена, Андрий собирался играть, Калина почувствовала это еще с порога, почувствовала и с затаенным нетерпением ждала первого звука, первого тона, положенного на струны. Она тихо, чтобы не спугнуть музыку, притаилась у дверей в надежде на этот звук, на почти человеческий голос виолончели, но Андрий услышал, что она пришла, и не играл. Тогда она стала на пороге комнаты и попросила:
— Сыграй, Андрий, Грига.
Смычок коснулся струн, ударил по ним, они вскрикнули и затихли. Смуглое тело виолончели изгибалось, дрожало, рвалось куда-то и к чему-то, пальцы Андрия лежали на грифе, словно пытались успокоить инструмент.
— Нет настроения для Грига, — сказал Андрий.
Стул под ним скрипнул, и Калина увидела, как он вместе со стулом отодвинулся куда-то далеко-далеко, комната вытянулась, удлинилась до бесконечности, и Андрий очутился там, на другом ее краю, а она, с виолончелью, осталась на этом. Калина дотронулась до гладенькой деки, такой гладенькой, что, казалось, нежнейшее прикосновение могло бы оставить след на этой гладкой поверхности. Маленький, удаленный бог знает куда, Андрий спросил из противоположного, почти неразличимого конца комнаты:
— Ты с работы?
— Нет, — сказал она и улыбнулась. — Я с мотогонок.
— Милая шутка. Решила стать профессиональной спортсменкой?
«Этот парень, мотогонщик, — ужасаясь своей мысли, подумала Калина, — может выжить, но превратится в калеку и никогда больше не сядет на мотоцикл. Так зачем же ему оставаться в живых?»
— Я только смотрела. Ты ужинал?
Андрий не приближался. Разговаривать на расстоянии было очень трудно, особенно о таких простых вещах, как ужин и мотогонки.
— А где Антосько?
— Хм…
Это «хм», очевидно, означало, что о сыне следовало бы спросить прежде всего, но Калина притворилась, что не понимает.
— Где, где?
— Пошел к соседскому мальчишке. Корабль какой-то мастерят.
Андрий встал и двинулся через комнату к ней, он шел и шел, но никак не мог приблизиться, и так они и оставались — вместе и не вместе, и она все ждала, когда же он наконец подойдет вплотную, ждала так же затаенно и нетерпеливо, как ждала голоса виолончели, — и так же напрасно.
«Кого судьба хочет наказать, того лишает разума», — вспомнилось ей старинное изречение.
— Пойдем поужинаем, а, Андрий?
Ночь все надвигалась и надвигалась на нее, приближалась с каждым мгновением, ее приближал и выпитый чай, и вспышки реклам на противоположной стороне улицы, и усталое лицо Антоська, сонное и милое детское личико, которое он утирал мягким мохнатым полотенцем, — сын ложился спать, и надвигалась ночь, и Калина боялась ночи, потому что ночь подводила к ней вплотную ее самое.
— Спокойной ночи, мама, — сказал сын.
Калина подошла к сыну и тонкими, осторожными пальцами расчесала ему волосы.
— Спи, малыш.
Отодвинуть ночь можно было работой. Калина раскрыла на столе свои диалектологические карты, испещренные кольцами, треугольниками, четырехугольниками разных цветов. Эти, называемые легендами, знаки, за которыми жили слова, казались Калине символами поисков и находок, символами всех экспедиций и бесед с людьми, во время которых не раз приходилось убеждать других в значимости и смысле своей работы. Хлеб, соль, дорога, дом — люди думали больше о самом предмете, основе слова, и им было все равно, как слова звучат, лишь бы видеть, трогать руками то, что они обозначали. Какое имеет значение, как назывался когда-то хлеб и как произносили «соль», если хлеб всегда был хлебом, а соль — солью? Их прежние названия отличаются от нынешних, как характеры прадеда и правнука, говорила Калина, и в них столько же общего.
