искусно выкованная
отошла во владение
к наилучшему
на земле междуморской,
к достойнейшему
из дарителей золота,
к датскому конунгу.
Хродгар вымолвил
(он разглядывал
древний черен,
искусно чеканенный,
на котором означивалось,
как пресек потоп
1690 великаново семя
в водах неиссякаемых, —
кара страшная! —
утопил Господь
род гигантов,
богоотверженцев,
в хлябях яростных,
в мертвенных зыбях;
и сияли на золоте
руны ясные,
возвещавшие,
для кого и кем
этот змееукрашенный
меч был выкован
в те века незапамятные
вместе с череном,
рукоятью витой)
слово мудрое
сына Хальфдана
(все безмолвствовали):
1700 «Вождь, творящий
справедливый суд,
старец-землевластитель,
многое помнящий,
утверждает: рожден
этот воин
для славы всеземной!
Да! молва о тебе
в племенах человеческих
далеко разнесется,
благороднейший друг мой Беовульф!
Мудромыслием, доблестью
ты стяжал теперь
нашу дружбу
и назван сыном;
ты же в будущем
над народом твоим
утвердишься (известно мне!)
добродетелями,
не как Херемод,
1710 наследник Эггвелы,
что над Скильдингами
гордо властвовал
не во благо им,
но к погибели
племени датского.
Он, исполненный лютости,
домочадцев разил,
сотрапезников,
и покинул мир,
вождь неправедный,
в одиночестве;
и хотя Творец
одарил его
всемогуществом
и возвысил его
над народами,
все равно в душе
жаждал он кроволития,
и не кольцами
1720 данов радовал,
но безрадостные
длил усобицы,
распри ратников
во владеньях своих.
Вот урок тебе,
мудрая притча,
слово старца,
вождя многозимнего:
то не чудо ли,
что всесильный Господь
от щедрот своих
наделяет людей
властью и мудростью,
возвышает их, —
Бог, он всем вершит! —
он же в сердце
высокородного
поселяет страсть
любостяжания
1730 и возводит его
на наследный престол,
ставит сильного
над дружиной,
над селеньями
и над землями
столь обширными,
что немудрому мнится,
будто нет пределов
владеньям его;
и богатство его возрастает,
и ни старость, ни хвори
не вредят ему,
беды и горести
не мрачат души,
и мечи врагов
не грозят ему,
ибо целый мир
под пятой у него.
Он же не ведает,
1740 что, покуда в нем
расцветала страсть
да гордыня росла,
в его сердце страж,
охранитель души,
задремал, почил,
сном пересиленный,
а губитель уже
тайно лук напряг
и направил стрелу,
от которой душа
под кольчугой не спрячется,
под железною броней, —
нет спасенья
от посланницы адских
вредотворных сил:
станет мало
ему, ненасытному,
всех имений его,
станет он гневлив
1750 и на кольца скуп,
и, презрев Судьбу,
он отвергнется
от Бога благостного,
ниспославшего ему
власть и золото;
между тем к окончанью
жизнь клонится,
обращая в прах
тело бренное,
плоть ветшающую;
а на смену отжившему
придет конунг,
на рать расточающий
все богатства предместника
щедрой рукой.
Берегись же и ты,
милый мой Беовульф,
этих помыслов пагубных,
но ступи на путь
1760 блага вечного
и гордыню, воитель,
укроти в себе,
ибо ныне
ты знатен мощью,
но кто знает, когда
меч ли, немочь ли
сокрушат тебя,
иль объятия пламени,
или пасть пучины,
или взлет стрелы,
или взмах меча,
или время само —
только свет помрачится
в очах твоих,
и тебя, как всех,
воин доблестный,
смерть пересилит!
Пять десятков зим
я под сводом небесным
1770 правил данами,
утверждая оружием
их могущество
в этом мире
между многих племен,
и тогда возомнил,
будто нет мне
под небом недруга.
Но пришла беда! —
разоренье и скорбь
после радости! —
Грендель, выходец адский,
объявился, враг
в дом мой повадился!
И от злобы его
много я претерпел
мук и горестей;
но слава Господу
Небоправителю,
что продлил мои дни,
1780 дабы ныне
эту голову изъязвленную
я увидел воочию
после долгостраданий моих!
Время! сядем за пир!
Винопитием
усладись, герой!
На восходе, заутра
я с тобой
разделю сокровища!»
Слову мудрого радуясь,
воин гаутский
занял место
в застолье праздничном:
и дружине,
и стойкому в битвах
лучше прежней была
изобильная трапеза
приготовлена снова.
Ночь шеломом
1790 накрыла бражников,
и дружина повстала:
сребровласого
старца Скильдинга
одолела дрема,
да и гаута сон,
щитобойца-воителя,
пересиливал,
и тогда повел
к месту отдыха
гостя, воина,
издалека приплывшего,
истомленного ратника,
домочадец,
слуга, обиходивший
по обычаям древним
мореходов и путников
в этом доме.
Уснул доброхрабрый;
и дружина спала
1800 под высокою кровлей
зала златоукрашенного.
А когда в небесах
ворон черный
зарю возвестил,
солнце светлое
разметало мрак,
встали ратники,
меченосцы,
в путь изготовились,
дабы вел их вождь
к водам, странников,
на корабль свой,
опытный кормчий.
И тогда повелел он
Хрунтинг вынести,
остролезвое
железо славное,
и вернул сыну Эгглафа
с благодарностью,
1810 молвив так:
этот меч —
лучший в битве друг!
(и ни словом худым
о клинке не обмолвился
добросердый муж!);
а потом с нетерпением
рать снаряженная
дожидалась его,
поспешившего
в золотые чертоги,
где предстал герой,
полюбившийся данам,
перед Хродгаром.
Молвил Беовульф,
сын Эггтеова:
«Ныне волим мы,
морестранники,
возвратиться
в державу Хигелака.
1820 Ты приветил нас,
дал нам пристанище,
был хозяином
щедрым и ласковым;
и коль скоро случится
мне на этой земле
ради дружбы твоей
сделать большее,
чем уже свершил,
о народоводитель,
буду рад я
работе ратной;
и коль скоро за море
донесет молва,
что соседи
тебя тревожат,
как бывало уже,
угрожая набегами, —
я пошлю тебе войско
в тысячу воинов,
1830 рать на выручку,
ибо знаю, что Хигелак
хоть и молод
правитель гаутский,
