Родион тяжело поднялся, подошёл к панорамному окну. Внизу безостановочно гудел и двигался загруженный машинами проспект Победы, похожий на гигантского змея, хвост которого терялся где-то за многоэтажками, а уродливая многополосная голова упиралась в кольцо, заросшее жухлым сорняком. Сегодня, в этот серый декабрьский день, Родион, ещё недавно уверенный в том, что у него нет проблем, уже готов был признать, что он – один из директоров столичной строительной корпорации, трусливо сбежал в Симферополь от собственной жены. И это, на самом деле, была его главная проблема, практически неразрешимая. Думалось год назад, что смена места, новые впечатления, крымская экзотика и провинциальный экстрим отвлекут, и накопившееся раздражение исчезнет. Когда он путешествовал по цивилизованной Европе, летал в жизнерадостную Америку, проводил время на причудливом Востоке, метод смены обстановки работал отлично.
Но только не в Крыму, будь он неладен. С Крымом он ошибся, самоуверенно полагая, что далёкая южная провинция встретит его с распростёртыми объятьями.
Здесь всё оказалось незнакомым, будто двадцать пять лет принадлежности Украине изменили полуостров до неузнаваемости, превратив в новую неизведанную землю, давно живущую по своим законам. Аксёнов, написавший свой «Остров Крым», был недалёк от истины, обособив его от всего мира. Не только от мира, но, казалось, и от самого себя он был обособлен невидимыми границами, раздробленный, разобщённый, брошенный на произвол судьбы и районных властей.
По сути, территория Крыма давно была поделена на отдельные междоусобные княжества. Бедность городов бросалась в глаза – только Севастополь ещё как-то выделялся в этой унылой череде, строился и развивался, благодаря присутствию российской военной базы. Симферополь, окружённый промышленными районами, жил более или менее индустриальной жизнью. У жителей курортных городов и посёлков были собственные взгляды на способы заработка денег, главным здесь было наличие площади, которую можно было сдать отдыхающим. Южный Берег оказался вообще отдельной епархией, где властвовали олигархи и очень богатые люди со всех просторов бывшего СССР, и не имело никакого значения то, что Крым принадлежал Украине. С ними надо было договариваться отдельно. Индустриально-аграрный север Крыма с его современными заводами и качественной инфраструктурой был как бы сам по себе, отчитываясь перед Киевом напрямую, крымчане его к полуострову не относили. И между всеми этими городами и районами – необозримые просторы полей, большей частью заброшенных.
Первое время Беловерцева это забавляло. А потом, когда ему надоели навязчивые попытки местных чиновников при каждом удобном случае ободрать его, как липку, он затосковал по-настоящему – коррупция в Крыму была одним из ведущих способов добычи денег, таким же легальным, как производство цемента под Бахчисараем или выращивание пшеницы в белогорских степях. Ее невозможно было ни победить, ни обойти. И даже поддержка местных министров помогала мало – каждый из них заглядывал ему в руки, надеясь получить хороший «откат». А грубость и хамство «местных князьков» попросту зашкаливали.
Иногда у Родиона складывалось впечатление, что об этике общения крымчане имели весьма смутное представление, выдавая непосредственность за оригинальность – они будто издевались, противопоставляя свой южный темперамент его образованности. Со временем он стал раздражаться от каждой мелочи – даже от такой незначительной, как луна, плывущая в небе вместе солнцем в погожие дни. И с тоской думал о том, что, в отличие от родной Москвы, в местном небе тоже всё неправильно, понимая, что потерявшаяся где-то на своей оси луна здесь ни при чём.
За прошедшее лето Родион местной экзотики «наелся» с головой, начал тихо ненавидеть и дурную неустойчивую погоду, и местечковое равнодушие, и даже крымскую речь – с мягким «г» и непонятным «шо» вместо «что». Это был несуразный, совершенно девственный мир, существовавший по собственным непостижимым правилам. Он устал их осваивать и уж тем более не хотел им больше подчиняться. Крым заразил его глупой рефлексией, которую он всей душой возненавидел ещё в юношестве, после чтения Достоевского. Родион будто всё глубже и глубже погружался в зыбучие пески хаоса, откуда не было спасения, сам себе задавал неудобные вопросы, начал бояться собственных мыслей.
Давно хотелось в Москву, но там была Виолетта.
…Ещё пять лет назад Родион Беловерцев был редким счастливчиком. Сын дипломата, он не захотел идти по стопам отца, получил строительно-инженерное образование и уже через пять лет, благодаря финансовой поддержке семьи, занял собственное место в строительном бизнесе столицы. Почти до сорока лет он прожил без особых эмоциональных потрясений, постоянно путешествовал, знал несколько языков, с удовольствием и без особого напряжения проводил рабочее время в офисе, делегируя полномочия многочисленным заместителям. Растущие счета в офшорах и нескольких европейских банках позволяли Беловерцеву не задумываться о будущем, оно у него было обеспечено.
