После этих слов, вырвавшихся уже вслух, меня пробила дрожь, хотя ночь, надвинувшаяся на гору, была теплой. Я посмотрел на легионеров, не слышали ли? Те мирно храпели, убаюканные ласковым ветром и трелями цикад, окруживших место казни плотным кольцом бесперебойной трескотни. Сотника не было, наверное, отправился в расположение центурии. Хотелось пить, я пошарил вокруг, все запасы воды и питья были давно уничтожены, осталась только губка, смоченная уксусом. Последним к ней прикасался Иудей, и никто не знал, был он жив или мертв при этом. Я снял ее с копья и поднес к губам, не испытывая никакого отвращения.
–– Пей, это Жизнь, ибо смерть я попрал смертью, – внутренний диалог возобновился.
Уксус кислил, но облегчил ощущение сухости во рту, и я с благодарностью приложился еще раз.
–– Что ты имел в виду, говоря про жизнь и смерть?
–– Что есть Жизнь, а смерти нет. За смертью всегда следует Жизнь, каждый раз, всякий круг.
–– И как быстро Жизнь сменяет смерть? – спросил я повеселевшим голосом (уксус был смешан с вином).
–– На третий день, – коротко ответил он, или я, или не знаю, кто еще.
–– Значит, ты на третий день оживешь?
–– Истинно так.
–– Если бы в последнем сражении я не успел достать меч и отбить удар в свою сторону, бритт снес бы мою голову топором, и на третий день я был бы жив?
–– Истинно так.
–– Не смеши! – возмутился я. – Скольких товарищей я оставил в земле, сотни, тысячи, все они там до сих пор.
–– Истинно говорю тебе: они живы.
–– Да, может, в памяти моей это так. Но никто из тех, кого положил я с почестями спать навеки, не дотронулся до плеча моего ни на третий, ни на какой другой день.
–– Они живы, ибо стоят сейчас подле меня, все до единого.
–– Тогда где ты, если подле тебя стою я и вижу только троих храпящих легионеров и троих распятых на крестах?
–– Я Дома, в объятиях Отца.
–– А где я?
–– Ты на пороге Дома, но так же Отец обнимает и тебя.
Испустивший дух Царь Иудеев ставил меня в тупик, истязал мой разум, как я истязал его тело, плетью подгоняя в гору. Сейчас он вел меня на казнь, и я чувствовал тяжелый крест на своих плечах.
–– В чем же разница между нами? – пыталось обороняться мое сознание.
–– Никакой разницы нет.
Стенобитное орудие непостижимой Истины выдирало окованные железом доски из ворот моего осажденного мозга.
–– Но мы разные, с разными лицами, с разными именами. Как имя твое?
–– Иисус.
–– Вот, а меня зовут…
–– Иисус! – перебил меня Иисус. Пропитанная уксусом губка выпала из моей руки, я опустился на камень возле креста и уставился на собственные сандалии. Крепость сознания пала, главные ворота с треском разлетелись под натиском Истины. Иисус-палач сидел подле ног Иисуса-жертвы и плакал. Неподалеку от меня, укрывшись одеждами Иисуса-Царя Иудеев, мирно посапывали Иисусы-солдаты, не подозревающие о существовании Рыдающего Иисуса.
Слезы мои падали на землю, омытую кровью распятого Сына Божьего, на чистую и непорочную макушку горы, принявшую на себя Крест Человеков, столь тяжкий, что миллионы иисусов взвалили его на спину Одного, испугавшись подставить свои.
Внизу послышались осторожные шаги. Я поднял голову, в темноте ночи вырисовались три женские фигуры и одна мужская.
–– Кто здесь? – спросил хрипловатый, заплаканный голос немолодой женщины.
Я задумался на миг, провел языком по сломанному зубу и ответил: «Иисус».
Не от того ль безумен мир,
Задуманный совсем иным,
Что в нем есть мы.
Мы начали строить Башню всем миром с упорством термитов и размахом царей, и мы же сами превратили себя в рабов собственной мечты. Каждый из нас был Архитектором, признающим исключительно свои идеи и воззрения, творцом не общего единого плана, не создателем индивидуального вклада в него, а подписантом личных чертежей и непримиримым критиком иных взглядов. Поелику небесная копия Башни приобрела уродливо причудливые формы, коверкающие Архитектуру Универсума, Ангелы, облетая сотворенный Фантом Человеческой Самости, закрывали глаза от ужаса, а уши от гула, который издавала эта гигантская антенна, искривляющая силовые линии тонкого плана и разрушающая, как разбивает волну торчащий некстати риф, гармоники Небесных сфер.
Палка, воткнутая в муравейник бездельником подростком, вызывает меньшее возмущение в стройной системе коллективного разума муравьев, чем план Башни Человеков, склеенный из эскизов каждого индивидуума, оставившего на нем отпечатки своего мировоззрения. Мелкое полудетское «я», поднятое на высоту посредством простого нагромождения части на часть, схожее с процессом сваливания мусора в кучу, которая при этом растет в размерах сама по себе, трансформировалось в раздутое коллективное «Я», в опасную иллюзию, не имеющую под собой опоры.
