–– Когда захочет Бог, и не иначе, не удивляйся, вспомни о Христе. Спасению, как чуду, есть Место точное и Время определено.
–– Тогда все это страшно: видеть зверя с раскрытой пастью иль оголенный злобой меч над головой, не ведая при сем, здесь Место или нет, и Время подошло ли?
–– Не беспокойся, юное создание, и Место то, и Время то есть там, где Бог, а Бог с тобой всегда, когда ты пожелаешь сам.
–– Кто ж не желает, Чудотворче, Бога подле себя? Найдутся ли такие?
–– Найдутся, и премного. Вот ты, к примеру.
–– Я желаю и очень.
–– Ты желаешь разумением, а разумение твое ищет выгод, но Бог не выгода. Ты желаешь словами, а они, едва слетев с губ твоих, падают наземь подлетышами. Нет в них силы долететь до ушей Господа, ибо разум не рождает птиц свободных, но только аспидов, извивающихся во лжи и злословии, и место им в грязи болотной. Яичко же небесно-голубое, из коего вылупится Слово крылатое, что вознесется до пределов вышних, высиживается сердцем, к тому приспособленным Создателем нашим.
–– И как же жить, Чудотворче, в Сиянии Его и защите, ежели со слов твоих яснее ясного, что стать подле зверя убоюсь и не трону лезвия востреного ни в жисть, хоть режь меня им самым?
–– Все, что сказал я, не услышал ты, либо глагол мой неведом тебе. Бог входит и в ладонь, и в лезвие – вот когда нет ранения и меч отведен, Бог говорит и с тобой, и со зверем – вот когда и сильный, и слабый, оба становятся сильными. Пустили бы человеки Бога в сердца свои, не распяли бы Христа. Чудо сотворяется Богом, когда кругом Бог. О сем глаголил Иисус, о том же был и наш разговор.
–– Правильно ли я уразумел, Чудотворче, чудо – когда Бог во мне и окрест меня?
–– Истинно правильно. От того и редки чудеса, но начав искать Бога в себе, сделаешь первый шаг к настоящему Чуду.
Что составляет суть греха?
Одно отличие от Бога.
Всего одно, совсем немного?
Да, но хватает на века.
Ноги мои помнили обтягивающую, липкую, зловонную слизь Дна. Именно ноги, ибо тело, пусть и чесалось непрерывно от раскрытия гниющих мокнущих язв, но при этом было лишено омерзительных объятий холодно-паточной субстанции, покрывающей самый низ того плана, откуда я начал свой подъем. Тягучие миазмы, отравляющие сознание, расплавляющие ткани, обжигающие сетчатку глаз и высушивающие полость рта, не отпечатались в памяти тела, как брезгливо-ужасающее ощущение стоп, вынужденных попирать само Дно.
Изъеденные червием, истерзанные железом, исколотые иглами ржавыми и клыками ядовитыми, сдираемые с отвратительным шипением клацающих челюстей кого-то неведомого и невидимого, ноги записали весь этот ужас в память клеток таким страхом, что начав восхождение со Дна, пронесли его до самого верха.
Частично вернув Вселенной то, что забрал при падении, я смог сделать первый шаг и выдернуть из Слизи сначала одну, а затем и вторую стопу. Представьте себе, что вы плясали голыми ногами на битом стекле, а случилась возможность, выскочили на плато соляного озера. Как думаете, что я испытал? Нет, не угадали. Не болевой шок от прикосновения соли к открытой ране, но облегчение, истинное облегчение – я покинул Дно. Слизь выпустила меня со злобным хлюпаньем кипящей смолы и выбросом столба своей неимоверной дряни, от запаха которой кружилась голова и слезились глаза. Я, не желая задерживаться ни на секунду, лихорадочно шагнул вверх по ступеням и тут же уперся макушкой в раскаленное, как чугунная сковорода, «небо». Лестница уходила под понижающийся чугунный «небосвод», превращаясь в тоннель, кишащий аспидами и пауками. Каждый новый шаг сгибал мою спину все ниже и ниже. Через пять ступеней я опустился на четвереньки. Отвратительные, мохнатолапые создания с дьявольской радостью встретили приближение моего лица к их вызывающим тошноту телам. Аспиды, ранее обвивавшие мои ноги, теперь вольготно расположились на спине и, свешиваясь вниз, затевали злобные перепалки с друзьями-арахнами, хватая их раздвоенными языками за лапки и подбрасывая вверх. Те же, в свою очередь, ожидали, когда их жертва, ваш покорный слуга, уляжется на живот, придавленный днищем «неба», и полностью поступит в их распоряжение. Волосы вздыбились на голове от подобной перспективы, но память ног о Слизи Дна гнала меня вперед. Еще три ступени и моя обнаженная, не защищенная и клочком ткани плоть, коснулась животом отвратительного двигающегося ковра. «Господи! – в первый раз промелькнуло в сознании, – дай сил!» Там, на Дне, произнести имя Господа невероятно сложно: великий страх обмораживает, обездвиживает и члены, и разум. Мошка, застывшая в капле смолы, более свободна, чем душа, достигшая Дна. Здесь же, в адском тоннеле, хоть и заполненном не лучшей компанией, душе хватило смелости (или отчаяния) на Слово, поелику место это хоть и было внизу, но вело наверх.
