– Конечно, не посадят. Однажды мне пришлось позвонить в полицию, когда я думала, что Ларс меня на хрен убьет, а они вообще ничего не сделали, сказали, ну съезжай от него. Так что полиции вообще насрать.
– Ларс тебя избивает?
– Да. То есть нечасто, но иногда прям чуть мозги не вышибает. – Она закатала рукав футболки.
– Это укус?
– Ага.
– О боже, Кэт, почему… – Я не успела закончить, к нам подходили парни.
– Итак… – прошептал Торчок недостаточно тихо, на мой взгляд. – Мы не сделали ничего плохого, пока не кинули камень, так что ждем нужного момента, чтобы тут никого не было. – Он открыл рюкзак, заваленный камнями и кусками цемента.
Я вставила ключ в замок двери во внутренний двор – легкие пол-оборота, она распахнулась. Все трое ринулись внутрь. Я нервничала, но не пыталась их остановить. Как будто у меня меж ладоней скользил спасательный трос, крепивший меня к нормальной жизни, и я ничего не могла с этим поделать.
– Ребят, – сказала я, когда они прошли вторую дверь во двор. – Ребя-а-а-а-ат, – зашипела я. – Стойте, я, кажется, кого-то слышала. – Мы застыли, прислушались, но ничего не услышали.
– Которая квартира? – зашептал Ларс, всматриваясь в окна. Полотенец, которыми сосед снизу обычно завешивал окна, не было, и свет у него не горел. Я указала.
– Вроде никого нет, – заметил Торчок.
– Кто первый? – спросил Ларс.
– Я буду! – шепнула Кэт и тут же швырнула камень в окно. Бросок вышел неудачным: она сильно промахнулась, камень с глухим стуком отскочил от стены прямо над землей.
– Дура! – выругался Ларс и прицелился. Он попал в центральное окно и пробил все три слоя. Звуки удара волнами разошлись в тишине двора: сначала резкий, как хлыст, звук соприкосновения, треск лопающегося стекла, и, наконец, – тонкий перезвон падающих осколков, словно вода бежит по гальке. Поразительно, однако, как быстро ночь поглотила этот шум. Когда мое окно разбили, звон был длиною в вечность. А тут он стих моментально. Может быть, именно поэтому соседи тогда не вышли проверить, что случилось: они просто не слышали.
– Дафна? – сказал Торчок.
– Тихо, – шикнула я.
У меня в руке осыпался верхний слой камня, грубые зернистые частицы на ощупь напоминали молотый кофе. Я не хотела выслушивать потом насмешки Ларса и с силой замахнулась в левое окно. Камень пробил стекло, и его осколки осыпались на пол квартиры. Сосед показался в окне, раздался крик ярости… или боли. На третьем этаже кто-то зажег свет – возможно, Гюнтер. В этом внезапном свете я осмотрела нашу компанию. Торчок и Ларс отвернулись во двор.
– Валим, живо! – крикнула Кэт.
Мы ринулись через двор, толкаясь и стукаясь, лишь бы выбраться скорее. Они бросились направо, к метро, а я побежала в парк Хазенхайде, затем в Темпельхофер-Фельд. Я дышала тяжело, на автомате, но не знаю, куда шел этот кислород. Точно не к сердцу, которое сжималось спазмами, и не к мозгу – он без остановки проматывал события вечера: глоток торчковского напитка, Кэт закатывает рукав, чтобы показать укус.
Я шла к дому Габриэля. Стоило войти во двор, как включился фонарь, такой же яркий и слепящий, как луч прожектора. Уже в комнате я залезла в кровать и включила ноутбук. В Лондон был рейс от «Райн Эйр» в 5:50 утра из Тегеля. И еще один вылет в семь утра на «Изиджет». Я не знала, поранила ли соседа, из-за меня ли он закричал или мы просто напугали его. Я хотела загуглить «легко ли убить человека, кинув камень?», но подумала, что лучше не надо. Посмотрела время на телефоне – было уже 2:30 ночи. Пришло сообщение от Кэт: «Ну и ночка! Ты добралась до дома?», – и еще сообщение с незнакомого номера, возможно Торчка: «Никому ни о чем не рассказывай!»
А что, если сосед умер? Тогда нас посадят. Я загуглила «уголовный срок за убийство в Германии»: «Приговор за
Но даже если бы меня выследили, то не дали пятнадцать лет. У меня не было наркотиков в крови, и я выпускница хорошего вуза. У меня был потенциал. Так что в самом худшем случае срок составил бы пять лет. И сказать начистоту, я бы лучше провела пару лет в тюрьме, под присмотром властей, чем общалась с Рихардом Граузамом или пряталась от соседа снизу. В тюрьме, по крайней мере, жизнь была бы более системной, и я бы улучшила навыки немецкого, говорила бы почти бегло. А потом я бы вышла на свободу и ценила все, к чему сейчас утратила вкус: хорошую еду, семью, личную свободу. А если бы в тюрьме и правда было ужаснее некуда, это стало бы отменным зернышком для мельницы историй. Я могла бы стать человеком.
