Франц лежит смирно. Огромным усилием воли он взял себя в руки. Ни на пядь не возвращается памятью к тому, что было. И только когда в 2 часа в палату входит Ева с букетом тюльпанов, он плачет, плачет безудержно, навзрыд, и Еве приходится утирать ему лицо полотенцем. Он облизывает губы, щурит глаза, стискивает зубы. Но челюсть у него дрожит, и он должен рыдать и рыдать, так что дежурная сестра, услышав что-то из коридора, стучится в палату и просит Еву лучше уйти, так как свидание, по-видимому, слишком волнует больного.
А на следующий день он совершенно спокоен и встречает Еву улыбкой. Две недели спустя за ним приезжают. Он снова в Берлине. Он снова дышит Берлином. При виде домов Эльзассерштрассе у него что-то подступает к горлу, но до рыданий дело не доходит. Он вспоминает то воскресенье с Цилли, колокольный звон, колокольный звон, вот здесь я живу, здесь меня что-то ждет, и здесь у меня есть какое-то дело, и что-то должно произойти. Это Франц Биберкопф знает совершенно точно и не шевелится и спокойно дает вынести себя из автомобиля.
Надо что-то сделать, что-то произойдет, я с места не сойду, я – Франц Биберкопф. Итак, его вносят в дом, в квартиру его друга Герберта Вишова, именующего себя комиссионером. В Франце все та же не сомневающаяся в себе уверенность, которая откуда-то появилась в нем после падения из автомобиля.
Площадка на скотопригонном рынке: свиней: 11 543 штуки, крупного рогатого скота 2016 голов, телят 920, баранов 14 450. Удар – хрясь! – и вот они лежат.
Свиней, рогатый скот, телят – режут. Так что ж с того? Стоит ли об этом думать? А вот что делается с нами? С нами?
Ева сидит у постели Франца, Вишов подходит все снова и снова: Скажи же, кто это был? как это было? Но Франц – ни полслова. Он выстроил вокруг себя железный ящик, сидит в нем и никого к себе не подпускает.
Ева, Герберт и его друг Эмиль сидят тесным кругом. С тех пор как Франц, попав под автомобиль, был привезен к ним, этот человек представляет для них загадку. Он же не просто попал под автомобиль, тут кроется что-то неладное, что у него вообще были за дела в 10 часов вечера в северной части города, не торговал же он в 10 часов газетами, когда там в такое время и на улице-то никого не встретишь. Герберт стоит на своем: Франц, очевидно, пошел на какое-нибудь дело, и при этом с ним такая штука и случилась, а теперь ему стыдно, что его паршивая газетная торговля не оправдала себя, кроме того, тут, наверно, замешаны и другие лица, которых он не хочет выдать. Ева согласна с Гербертом, что Франц выходил на дело, но как же все-таки могло случиться такое несчастье, теперь он – калека. Ну да мы уж разузнаем.
Дело выясняется, когда Франц сообщает Еве свой последний адрес и просит перенести сюда его корзину, но не говорить хозяйке куда. Ну, на этот счет Герберт и Эмиль – мастера, хозяйка сперва было отказывается выдать Францеву корзину, но за 5 марок она это делает, а затем верещит, что чуть ли не каждый день приходят справляться о Франце – кто-кто? – да от Пумса, Рейнхольд и так далее. Ага, Пумс! Вот оно что! Значит, это Пумс со своей шайкой. Ева вне себя, да и Вишов рвет и мечет: уж если Франц опять взялся за старое, то почему же с Пумсом? Потом-то, конечно, хороши и они, Герберт и Эмиль, а на дело Франц идет с Пумсом, что ж, теперь он – калека, полутруп, не то Герберт поговорил бы с ним иначе.
Ева насилу добилась, чтоб быть при том, когда Герберт Вишов будет рассчитываться с Францем, Эмиль тоже тут, эта история обошлась им ровно в тысячу марок.
«Ну, Франц, – начинает Герберт, – теперь ты более или менее поправился. Скоро ты встанешь, и тогда – что ж ты будешь делать? Ты об этом уже подумал?» Франц оборачивает к нему небритое лицо. «Погоди, дай мне сперва подняться на ноги». – «Ну да, мы ведь тебя не гоним. Пожалуйста, не думай так. Мы тебе всегда рады. Почему ты вообще к нам так долго не приходил? Ведь уж год, как ты из Тегеля». – «Нет, года еще нет». – «Ну тогда полгода. Не хотел с нами знаться, что ли?»
Ряд домов, соскальзывающие крыши, темный двор среди высоких стен, несется клич, как грома гул, ювиваллераллера, с того оно и началось.
Франц переворачивается на спину, глядит в потолок: «Я ж торговал газетами. На что я вам в таком случае?»
В разговор вмешивается Эмиль, орет: «Врешь, ты не торговал газетами». Этакий обманщик! Ева уговаривает Эмиля; Франц замечает – тут что-то не так, они что-то знают, но что? «Я торговал газетами. Спроси Мекка». А Вишов: «Могу себе представить, что скажет Мекк. Ты торговал газетами. Пумсовы ребята тоже торгуют фруктами, знаешь, так, понемножку. А то и рыбой. Тебе ли не знать». – «Ну а я нет. Я торговал газетами. Зарабатывал деньги. Наконец, спроси Цилли, которая сидела у меня целыми днями, что я делал». – «Это две-то марки в день или три?» – «Бывало и больше; мне хватало, Герберт».
