Те трое сбиты с толку. Ева подсаживается к Францу: «Скажи-ка, Франц, ты ведь знал Пумса?» – «Знал». Франц больше не думает о том, что его выспрашивают, Франц помнит только одно – он жив! «Ну и что же? – продолжает Ева, ласково поглаживая его. – Скажи же нам, что было с Пумсом?» – «Да говори уж прямо! – выпаливает Герберт. – Я-то ведь знаю, что у тебя было с Пумсом, где вы были в ту ночь. А ты думал, я не знаю? Да, да, ты принимал участие в том деле. Конечно, это меня не касается. Только одного тебя. Но вот к тому ты идешь, с ним ты знаешься, с этим старым прохвостом, а у нас ты и носа не кажешь». – «То-то и оно, – орет Эмиль, – что мы хороши только тогда, когда…» Герберт делает ему знак. Франц плачет. Не так, как в клинике, но тоже страшно. Он рыдает и плачет и вертит головой во все стороны. Он получил удар по голове, потом его сильно толкнули в грудь и выбросили в дверцу под автомобиль. Этим автомобилем его и переехало. Рука – к черту! Теперь он калека. Герберт и Эмиль выходят из комнаты. Франц продолжает плакать. Ева то и дело утирает ему полотенцем лицо. Наконец Франц успокаивается и лежит смирно, с закрытыми глазами. Она смотрит на него, думает, что заснул. Но тут он открывает глаза и говорит: «Пожалуйста, скажи Герберту и Эмилю, чтоб пришли сюда».
Те входят со смущенным видом. Тогда Франц их спрашивает: «Что вы знаете о Пумсе? Вы о нем что-нибудь знаете?» Те трое переглядываются, ничего не понимают. Ева треплет Франца по руке: «Да ведь ты его тоже знаешь, Франц». – «Словом, я хочу знать, что вы о нем знаете?» – «То, что он отъявленный мошенник, – отвечает Эмиль, – и что он отсидел только пять лет в зонненбургской тюрьме[490], хотя заслужил пятнадцать или даже бессрочную. Знаем мы его фруктовые тележки!» – «Он вовсе не живет фруктами», – говорит Франц. «Нет, он жрет и мясо, да еще как!» Герберт: «Но послушай, Франц, ты же не с неба свалился, ты же сам мог догадаться, ведь это же сразу видать по человеку». – «Я думал, что он живет торговлей фруктами». – «Ну а что же ты имел в виду, когда ты пошел с ним в то воскресенье?» – «Мы должны были съездить за фруктами для рынка». Франц лежит совершенно спокойно. Герберт наклоняется над ним, чтоб видеть его лицо. «И ты этому поверил?»
Франц снова плачет, теперь совсем беззвучно, не раскрывая рта. Ну да, он спускался в тот день по лестнице, какой-то чудак искал в записной книжечке разные адреса, а потом он, Франц, был у Пумса на квартире, и фрау Пумс должна была послать Цилли записку. «Конечно, я поверил. Я только потом уж догадался, что меня поставили стремить, и тогда…»
Трое растерянно переглядываются. То, что говорит Франц, несомненно, правда, но это ж невероятно. Ева касается его руки: «Ну, что же было тогда?» Франц уже открыл рот, чтобы сказать, сейчас все будет сказано, сейчас все станет известно. И он говорит: «Тогда я не захотел, и меня выбросили из автомобиля, потому что за ними гнался другой автомобиль».
Ш-ш-ш, больше ни слова, ну и вот, попал под этот автомобиль, мог бы оказаться раздавлен насмерть, ведь меня же хотели убить. Он больше не плачет, он вполне овладел собой, стиснул зубы, вытянулся.
Те трое слышат его слова. Наконец-то он сказал. Чистую правду. Все трое это сразу почувствовали. Есть жнец, Смертью зовется он, властью от Бога большой наделен.
Герберт задает еще один вопрос: «Скажи мне только вот еще что, Франц, и мы сейчас уйдем: ты не приходил к нам потому, что хотел торговать газетами?»
Франц не в силах что-нибудь сказать, он думает: Да, я хотел стать порядочным человеком. Я остался порядочным, до конца. Поэтому не надо обижаться, что я не приходил сюда. Вы остались моими друзьями, я никого из вас не выдал. Он лежит молча, те выходят из комнаты.
А потом, когда Франц снова принял порошок от бессонницы, они сидят внизу в кабачке и ни слова не могут из себя выдавить. Избегают глядеть друг на друга. Ева вся дрожит. Девчонка увлеклась Францем, когда он еще гулял с Идой, но он не бросил Иду, хотя та затеяла уже шашни с бреславльцем. Ева хорошо живет со своим Гербертом, имеет от него все, что хочет, но – она все еще не может забыть Франца.
Вишов заказывает на всех горячего грогу, выпивают его чуть не залпом. Вишов заказывает по второй. Но уста остаются закрытыми. У Евы руки и ноги – как лед, поминутно всю ее обдает холодом, начиная с затылка и шеи, даже бедра мерзнут, она закладывает ногу за ногу. Эмиль, подперев голову рукою, жует губами, причмокивает языком, проглатывает слюну или густо сплевывает на пол. Герберт Вишов, парень молодой, напряженно сидит на стуле, точно на коне, с застывшим лицом; он похож на поручика впереди своего отряда. Все они как будто сидят не в кабачке, обретаются не в своей шкуре, и Ева как будто не Ева, Вишов не Вишов, Эмиль не Эмиль. Вокруг них рухнула какая-то стена, и ворвался к ним другой воздух, какая-то тьма. Они как будто все еще сидят у постели Франца. И трепет перебегает от них к постели больного.
Есть жнец, Смертью зовется он, властью от Бога большой наделен. Сегодня свой серп он точит, приготовить для жатвы хочет.
