А когда Франц закрыл глаза, он услышал звон колоколов. Так он просидел несколько минут, прислушиваясь к звону: бом, бом, дили бом, дили, дили, бам, бам, бом. Пока не обхватил голову руками и не разобрал – да, действительно два более глухих колокола и один звонкий. Вот, перестали.
Почему это теперь звонят? – стал он соображать. И тут же звон раздался снова, очень сильный, властный, буйный. В воздухе так и гудело. И вдруг – конец. Сразу наступила тишина.
Франц снял руку с подоконника и подошел к Цилли. Та уже сидела на кровати, с зеркальцем в руке и шпильками в зубах, и что-то весело мурлыкала себе под нос. «Что сегодня за день, Цилли? Праздник, что ли?» Она продолжала причесываться. «Ну да же, воскресенье». – «Что ж, что воскресенье. А праздник какой?» – «Может быть, какой-нибудь католический, не знаю». – «Почему ж это так в колокола звонят?» – «Где?» – «Да вот только что». – «Я ничего не слышала. А ты слышал, Франц?» – «Еще бы! Так и гудели, так и гудели». – «Это тебе, верно, приснилось, Франц. Вот ужас». – «Нет, я не спал. Я вот тут сидел». – «Ну и вздремнул маленько». – «Да нет же». Он упорно стоял на своем, весь как-то оцепенел, двигался медленно, сел на свое место за стол. «Как такая вещь может присниться? Ведь я же слышал своими ушами». Он залпом выпил пива. Но чувство страха не рассеивалось.
Он взглянул на Цилли, готовую уже заплакать. «Почем знать, Цилликен, что и с кем сейчас случилось». Он спросил газету. Цилли засмеялась. «Нет газеты, ведь по воскресеньям никогда газет не бывает».
Он стал просматривать утреннюю газету, перечитал в ней заголовки: «Ерунда одна. Нет, это все не то. Как будто ничего не случилось». – «Если у тебя, Франц, в голове звон, то тебе в церковь надо сходить». – «Ах, оставь ты меня в покое со своими попами, куда они мне? Только вот – странное дело: как будто что-то слышишь, а посмотришь – и нет ничего». Он задумался. Цилли, ласкаясь, стояла рядом. «Знаешь, Цилли, пойду-ка я немножко пройдусь. На часок, не больше. Узнаю, не случилось ли что. Вечером выходят „Вельт“[457] и „Монтаг морген“[458], надо будет взглянуть, что там пишут». – «Ну уж ты со своими мрачными мыслями. Что там пишут? А вот: недалеко от Пренцлауерских ворот потерпел аварию грузовик ассенизационного обоза, и жижа вылилась на улицу. Или, постой-ка, еще новость: такой-то газетчик, меняя деньги покупателю, по ошибке дал ему сдачу правильно».
Франц рассмеялся: «Ну, я пойду. До свидания, Цилликен».
«До свидания, Францекен».
После этого Франц медленно спустился по лестнице с пятого этажа и своей Цилли больше уж никогда не видал.
Она прождала его в комнате до пяти. А так как он все не возвращался, то вышла на улицу и стала искать его по всем пивным до самой Пренцлауерштрассе. Он ни в одну не заходил. Но ведь он же хотел прочитать где-нибудь газету после этого глупого случая, когда ему что-то приснилось. Куда-нибудь же он наверно да пошел. Хозяйка пивной на углу Пренцлауерштрассе сообщила: «Нет, тут его не было. Но его спрашивал господин Пумс. Я сказала, где живет господин Биберкопф, и господин Пумс хотел зайти к нему». – «К нам никто не приходил». – «Не нашел, может быть?» – «Вероятно». – «Или встретился с ним на лестнице».
Цилли просидела там до позднего вечера. Пивная наполнилась народом. Цилли все время смотрела на дверь. Один раз она сбегала домой и снова вернулась. Пришел только Мекк, который стал утешать ее и с четверть часа балагурил с нею. Между прочим, сказал: «Этот, небось, вернется. Парень к хлебцу-то привык. Так что ты не волнуйся, Цилли». Но в ту же самую минуту ему вспомнилось, как он когда-то сидел вот так же с Линой, и она искала Франца, в тот раз, когда была эта история с Людерсом со шнурками для сапог. И Мекк чуть сам не пошел вместе с Цилли, когда та снова выскочила на грязную, темную улицу; но ему не хотелось расстраивать Цилли еще больше, – может быть, все это так, пустяки.
В порыве гнева Цилли отправилась искать Рейнхольда; может быть, он опять навязал Францу какую-нибудь женщину и Франц просто бросил ее, Цилли. Но комната Рейнхольда оказалась заперта на ключ, и дома не было даже Труды.
