Какая радость, когда восходит солнце и появляется его живительный свет[479]. Газовое освещение может потухнуть, электрическое – тоже. Люди встают, когда задребезжит будильник; значит, начался новый день. Если перед тем было 8 апреля, то теперь – 9-е[480], а если тогда было воскресенье, то теперь – понедельник. Год не изменился, месяц – тоже нет, и все же произошло какое-то изменение. Мир продвинулся куда-то дальше. Солнце взошло. В точности еще не установлено, что представляет собой Солнце. Астрономы уделяют много внимания этому телу. Оно, по их словам, является ядром нашей планетной системы, ибо наша Земля – только маленькая планета, что ж в таком случае мы? Когда восходит солнце и люди радуются, им следовало бы, в сущности, печалиться, ибо что есть человек, ведь Солнце в 300 000 раз больше Земли, и сколько есть еще разных цифр и нулей, которые все говорят лишь одно, что мы нуль или ничто, ровно ничто. Собственно, даже смешно чему-то тут еще радоваться.
И все же люди радуются, когда появляется яркий солнечный свет, на улицах, в комнатах, всюду оживают все цвета, и ясно выступают лица и их черты. Приятно осязать формы руками, но счастье – видеть, видеть, видеть цвета и линии. И люди радуются и могут показать, что они такое, что они делают, что переживают. Мы радуемся и в апреле небольшому количеству тепла, подобно тому как радуются цветы, что могут расти. Значит, должна же быть какая-то погрешность, какая-то ошибка в этих страшных числах со многими нулями.
Взойди, солнце, взойди, ты нас не испугаешь. Все эти бесконечные километры нам совершенно безразличны, так же как и твой диаметр или объем. Жаркое солнышко, взойди, яркое светило, взойди. Ты – не велико, ты – не мало, ты – радость!
Из вагона парижского норд-экспресса только что весело вышла маленькая невзрачная фигурка с огромными глазами, в роскошном меховом манто и с двумя крохотными пекинскими собачками, Блэк и Чайна, на руках. Вокруг нее – суетня фотографов и кинооператоров. Раквиль, слегка улыбаясь, покорно выносит всю эту процедуру, больше всего она рада огромному букету бледно-желтых роз, который поднесла ей испанская колония, потому что слоновая кость – ее любимый цвет. Со словами: «Мне безумно интересно взглянуть на Берлин», знаменитая женщина садится в автомобиль и исчезает из глаз приветствующей ее толпы в утреннем тумане города[481].
Теперь вы уж больше не видите, чтобы Франц Биберкопф пьянствовал или скрывался. Теперь вы видите, что он смеется: по одежке протягивай ножки. Он страшно злится, что его к чему-то принудили, отныне никто его больше ни к чему не принудит, хотя бы и самый сильный человек. Темной силе он грозит кулаком, он чувствует – что-то противостоит ему, но он не в состоянии распознать это, и потому должно еще случиться так, что молот обрушится ему на голову.
Нет оснований отчаиваться. На протяжении всей этой истории, до тех пор, пока я не дойду до ее жестокого, страшного, горького конца, я еще часто буду повторять эти слова: нет оснований отчаиваться. Ибо человек, о котором я вам рассказываю, хотя и не обыкновенный человек, все же является обыкновенным постольку, поскольку мы его прекрасно понимаем и порою говорим себе: мы могли бы шаг за шагом поступать так, как он, и испытать то же самое, что и он.
То, что я рассказываю о Франце Биберкопфе, который, ничего не подозревая, вышел из дому, против своего желания принял участие в краже со взломом и был сброшен под автомобиль, – сущая, страшная правда. И вот он лежит под колесами, он, который, несомненно, делал самые искренние усилия, чтоб вести порядочный, дозволенный и законный образ жизни. Так неужели ж тут нет оснований отчаиваться, какой же, где же смысл в этой наглой, отвратительной и жалкой бессмыслице, какая лжеидея должна быть вложена в нее? А может быть, из нее должна быть даже выведена вся дальнейшая судьба Франца Биберкопфа?
Но я говорю вам: нет оснований отчаиваться. Я уже кое-что знаю, и, быть может, те, кто это читает, тоже кой о чем уже догадываются. Истина медленно обнажает здесь свое лицо, надо пережить это вместе с Францем, и тогда все станет ясно.
