На Альте-Шенгаузерштрассе[468] он подымается вместе с Пумсом по лестнице в какой-то боковой флигель, это – контора, говорит Пумс. И действительно, там освещено, и комната выглядит как настоящая контора, с телефоном и пишущими машинками. По комнате, где сидит Франц с Пумсом, несколько раз проходит пожилая женщина с суровым лицом. «Это моя жена, а это – господин Франц Биберкопф, который согласился принять сегодня участие в нашем деле». Та проходит, словно ничего и не слышала. А пока Пумс что-то ищет у себя в письменном столе, Франц берет лежащую на стуле Бе Цет и читает[469]: 3000 морских миль в ореховой скорлупе – Гюнтер Плюшов, каникулы и кросскоунтри, драма Лео Ланиа «Конъюнктура» в исполнении труппы Пискатора[470] в Лессингтеатре. Режиссура самого Пискатора. Что такое Пискатор, что такое Ланиа? Что тут оболочка и что содержание, сиречь – сама драма? Запрещение ранних браков в Индии, кладбище для премированного скота. Хроника: Бруно Вальтер[471] дирижирует на последнем в этом сезоне концерте в воскресенье, 15 апреля, в городской Опере. В программе симфония ми-бемоль мажор Моцарта[472], весь чистый доход от концерта поступит в фонд по сооружению памятника Густаву Малеру в Вене[473]. Шофер, сем., 32 года, категория 2а, 3b, ищет место в частном предприятии или в грузовом транспорте.
Господин Пумс ищет на столе спички для своей сигары. В эту минуту его жена открывает замаскированную обоями дверь, и в комнату медленно входят трое мужчин. Пумс даже и головы не поднял. Эти все – Пумсовы ребята, Франц здоровается с ними за руку. Жена Пумса собирается уходить, как вдруг Пумс делает Францу знак: «Послушайте, Биберкопф, ведь вы, кажется, хотели отправить какое-то письмо? Так вот, Клара, отправь его, пожалуйста». – «Ах, очень любезно с вашей стороны, фрау Пумс, большое спасибо за одолжение. Так что это даже и не письмо, а простая открытка, а затем сказать моей невесте, что…» И он в точности объясняет, где он живет, пишет адрес на деловом конверте Пумса и просит передать Цилли, чтоб она не беспокоилась, что вернется он домой часам к десяти, и посылает ей открытку…
Так, теперь все в порядке, у Франца стало совсем легко на душе. А тощая злая стерва перечитывает на кухне конверт и сует его в огонь, записку комкает и бросает в мусорный ящик. А затем пристраивается к плите, попивает как ни в чем не бывало кофе, ни о чем не думает, сидит, пьет, греется. Радость Франца становится еще более бурной, когда приплелся в кепке, какие носят десятники[474], и в толстой зеленой солдатской шинели – кто же такой? А у кого еще такие борозды на лице? Кто еще так волочит ноги, как будто ему приходится вытаскивать их одну за другой из вязкой глины? Конечно же, это – Рейнхольд! Тут уже Франц чувствует себя совсем как дома. Вот и прекрасно! С Рейнхольдом он пойдет куда угодно, что бы ни случилось. «Как, и ты с нами?» – тянет Рейнхольд в нос и ходит, волоча ноги. «Как это ты решился?» Тогда Франц принимается рассказывать о драке на Алексе и как он помог длинному Эмилю. Те четверо жадно слушают, Пумс все еще что-то пишет, подталкивают друг друга локтями, а потом начинают попарно перешептываться. Кто-нибудь из них все время занимается Францем.
В 8 часов пускаются в путь-дорогу. Все тепло закутаны, и Франц тоже получает теплое пальто. Он сияет и говорит, что такое пальто охотно оставил бы себе, а также, черт побери, и каракулевую шапку. «А почему бы и нет? – отвечают ему. – Сперва только надо их заслужить».
Пошли, на улице темно, хоть глаз выколи, и слякоть невообразимая. «Что ж мы будем делать-то?» – спрашивает Франц, когда они уже на улице. «Сперва, – отвечают ему, – надо раздобыть автомобиль или два. А затем привезем товар – яблоки[475] или что придется». Они пропускают много автомобилей. Наконец, на углу Менцерштрассе стоят две машины, их берут, рассаживаются и айда вперед.
Обе машины едут друг за дружкой добрых полчаса. В темноте не разобрать, куда заехали, не то в Вейсензее, не то в Фридрихсфельде. Ребята говорят: старик, вероятно, сперва хочет справить какие-нибудь дела. А затем останавливаются перед домом на какой-то широкой аллее, может быть, это Темпельгоф, ребята говорят, что тоже не знают, и дымят вовсю.
Рейнхольд сидит в первом автомобиле рядом с Биберкопфом. Но какой же у этого Рейнхольда теперь другой голос! Он уже не заикается, говорит громко, четко, сидит вытянувшись в струнку, как штабс-ротмистр; он даже смеется, и другие в автомобиле слушают его. Франц берет его под руку и шепчет ему на ухо, под шляпу: «Ну, Рейнхольд, дружище, что скажешь? Разве я не хорошо уладил это дело с бабами? А?» – «Еще бы, прекрасно, прекрасно!» Рейнхольд хлопает его по коленке, ну и рука у этого парня – прямо какая-то железная! Франц так и прыскает со смеху: «Неужели же мы, Рейнхольд, будем ссориться с тобой из-за девчонки, а? Такая еще и не родилась, а?»
Жизнь в пустыне бывает порою очень тяжела[476].
