Караван ищет, ищет путь и не находит его, а в один прекрасный день, много времени спустя, обнаруживают только побелевшие кости людей и верблюдов[477].
Друг за другом едут теперь автомобили по городу, после того как Пумс снова сел на свое место с каким-то чемоданом. Ровно в девять они останавливаются на Бюловплац. И теперь вся компания шествует пешком, разбившись на группы по два человека. Проходят под виадуком городской железной дороги. Франц говорит: «Вот мы уже почти и на Центральном рынке». – «Хорошо, но сперва надо взять товар и доставить его на место».
И вдруг тех, которые шли впереди, уже больше не видать, это близ Кайзер-Вильгельмштрассе, возле самой городской железной дороги, а затем и Франц со своим спутником нырнули в какие-то темные открытые ворота. «Пришли! – говорит спутник Франца. – Сигару можешь теперь бросить». – «Почему?» Тот сдавливает ему руку, вырывает у него сигару изо рта. «Потому что я так сказал!» И тоже исчезает в темном дворе раньше, чем Франц может что-нибудь сделать. Как это понять? Оставляют человека стоять в темноте. Где ж они все? А когда Франц ощупью пробирается по двору, перед ним вспыхивает карманный фонарик, ослепляет его, это Пумс. «Эй вы, послушайте, что вам тут нужно? Вам тут делать совершенно нечего, Биберкопф, ваше место у ворот, караулить. Ступайте назад». – «Вот как? А я думал, мне придется носить товар». – «Глупости, ступайте назад, разве вам никто ничего не сказал?»
Свет тухнет, Франц ощупью пробирается назад. В нем что-то дрожит, он с усилием проглатывает слюну: «Что же это тут делается? Где остальные?» Он стоит уже у самых ворот, как вдруг сзади подходят двое… Ах ты дьявол, да ведь тут воруют, ломают замки, прочь, прочь отсюда, Франц, прочь, катись, как с ледяной горы, одним махом, хоть водою до Александрплац. Но его хватают, держат, один из них – Рейнхольд, ну и железная же у него лапа! «Что ж, тебе никто ничего не объяснил? Стой здесь, карауль». – «Кто, что объяснил?» – «Не валяй дурака, дело серьезное. Неужели у тебя своей смекалки нет? Ладно, не притворяйся. А теперь стой и, чуть что, свисти». – «Я…» – «Заткнись, дубина!» И на правую руку Франца обрушивается такой удар, что его всего скорежило.
Франц стоит теперь один в темном проходе. Он дрожит мелкой дрожью. Чего он тут стоит? Надули его, втянули-таки в грязную историю. А этот сукин сын еще и ударил. Те там позади крадут, черт его знает, что крадут, но только это ж не торговцы фруктами, а воры, громилы. Длинная аллея темных деревьев, железные ворота, после вечерней проверки все заключенные обязаны укладываться на покой, летом им разрешается не ложиться до наступления темноты. Это же воровская шайка и Пумс их главарь! Уйти? Не уходить? Уйти? Что предпринять? Заманили человека; вот сволочи. Заставили стоять на стреме.
Франц все еще стоял, дрожал, ощупывал вспухшую руку. Заключенные обязаны не скрывать заболеваний, но и не измышлять таковых; под страхом наказания. Во всем доме – мертвая тишина; с Бюловплац доносятся автомобильные гудки. А в глубине двора слышались какой-то треск и возня, вспыхивал порою карманный фонарик или кто-то шмыгал в подвал с потайным фонарем. Одурачили нашего Франца, загнали в угол, но только уж лучше есть черствый хлеб с картошкой, чем стремить тут для таких жуликов. В этот момент на дворе сразу вспыхнуло несколько фонариков, Францу почему-то вспомнился человек с открытками, вот чудак так чудак! И Франц не в силах был сдвинуться с места, словно зачарованный; это с тех пор, как Рейнхольд его ударил, да, с тех самых пор он стоял, точно его гвоздем прибили. Он хотел, очень хотел, но не мог, что-то крепко держало его. Мир сделан из железа, и ничего нельзя с ним поделать, он надвигается на вас, как огромный каток, ничего не поделаешь, вот он ближе, ближе, бежит прямо на вас, это же танк, и в нем сидят дьяволы с рогами и горящими глазами, терзают вас, рвут зубами и когтями. Танк бежит на вас, и никто не может уйти от него. Только искры полыхают в темноте, а когда станет светло, то видно будет, как все полегло и каким оно было.
