– Беккер, сколько, по-вашему, стоит этот журнал?
– О, они очень дорогие, комиссар. Каждый стоит не менее десяти рейхсмарок.
– В этой крысиной норе этого добра наберется, пожалуй, на пару тысяч.
– Запросто. Жалко будет, если все это сгорит.
– Я надеюсь, все застраховано.
– Вы хотите посмотреть, что в шкафу? – спросил Гельмут. – Нужно было просто попросить. – Он протянул Беккеру ключ, а я выбросил тлеющие клочья журнала в проволочную корзину для бумаг.
В верхнем ящике лежала только коробка с мелочью, но в нижнем мы нашли еще одну стопку порнографических журналов. Беккер взял один и перевернул скромную обложку.
– "Жертвоприношение девственницы", – прочел он название не первой странице. – Посмотрите, комиссар.
Он показал мне несколько фотографий, на которых уродливый старикашка в старомодном неуклюжем парике сладострастно истязал девушку, по внешнему виду – старшеклассницу. Полосы от ударов его трости на ее голых ягодицах выглядели очень натурально.
– Это омерзительно, – сказал я.
– Вы не понимаете, я просто распространитель этих журналов, а не их издатель, – сказал Гельмут, сморкаясь в грязный носовой платок.
Одна фотография представляла особый интерес. На ней обнаженная девушка, связанная по рукам и ногам, лежала на алтаре, словно приготовленная для жертвоприношения. Из ее влагалища торчал огромных размеров огурец. Беккер в ярости взглянул на Гельмута.
– Но ты все знаешь! Кто это издает?
Гельмут ничего не ответил, тогда Беккер схватил его за горло и стал бить по лицу.
– Не бейте меня, прошу вас.
– Тебе, наверное, это нравится, ты, чертов извращенец! – рычал Беккер. Ярость его возрастала с каждым ударом. – Давай рассказывай все, а то попробуешь вот это. – Он выхватил короткую резиновую дубинку из кармана и ткнул ею Гельмута в лицо.
– Это Полица! – закричал Гельмут.
Беккер сдавил руками его лицо.
– Повтори!
– Теодор Полица. Он фотограф. Держит студию на Шифбауердам, рядом с Театром комедии. Он тот, кто вам нужен.
– Если ты нам наврал, Гельмут, – Беккер поводил дубинкой по щеке Гельмута, – мы вернемся сюда. И не только спалим всю твою порнуху, но и тебя самого. Надеюсь, ты это хорошо понял. – Он оттолкнул его от себя.
Гельмут приложил носовой платок к своим кровоточащим губам.
– Да, – сказал он, – я все понял.
Когда мы снова оказались на улице, я сплюнул в канаву.
– Во рту какой-то мерзкий привкус, тебе не кажется? Как я рад, что у меня нет дочери, правда рад.
Я хотел бы сказать, что согласен с ним, но это было бы неправдой.
Мы поехали в северном направлении.
Какие в этом городе общественные здания! Своими огромными размерами они напоминают серые гранитные скалы. Их строили такими большими, чтобы они внушали людям мысль о важности государства и незначительности человека в сравнении с ним. Эти дома демонстрировали, как росло и крепло дело национал-социализма. Трудно не испытывать благоговейного страха перед правительством, любым правительством, занимающим такие грандиозные здания. А эти длинные, прямые, широкие проспекты, соединяющие один район с другим! Казалось, они проложены только для того, чтобы по ним маршировали колонны солдат.
Быстро справившись с неприятными ощущениями в желудке, я попросил Беккера остановить машину у магазина на Фридрихштрассе, где продавались готовые мясные блюда, и купил себе и ему по тарелке чечевичной похлебки. Пристроившись у одной из маленьких стоек, мы наблюдали, как берлинские домохозяйки выстраивались в очередь за колбасой, кольца которой лежали на длинном мраморном прилавке, словно ржавые рессоры какого-то гигантского автомобиля, или свешивались с кафельных стен огромными связками, будто перезревшие бананы.
Хотя Беккер и был женат, он не потерял интереса к женщинам и все время, пока мы ели, отпускал замечания, находившиеся на грани приличия, по поводу почти каждой женщины, входившей в магазин. Кроме того, от моего внимания не ускользнуло, что он прихватил с собой несколько порнографических журналов. Беккер даже не пытался их прятать. Как это возможно? Бьешь человека по лицу, разбиваешь ему в кровь губы, угрожаешь резиновой дубинкой, называешь грязным подонком и тут же прихватываешь с собой несколько его грязных книжонок! Впрочем, для сотрудников Крипо это была обычная вещь.
Мы вернулись в машину.
– Вы не знаете, кто такой этот Полица? – спросил я.
– Я с ним встречался, – ответил он. – Что о нем сказать? Да так, дерьмо, прилипшее к вашему ботинку.
Старинное здание Театра комедии на Шифбауердам, увенчанное башней и украшенное гипсовыми тритонами, дельфинами и обнаженными нимфами, располагалось на северном берегу Шпрее. Студия Полицы находилась поблизости, в подвале.
Мы спустились вниз по лестнице на несколько ступенек и оказались в длинном проулке. У дверей в студию нам встретился мужчина, одетый в кремовую куртку, зеленые брюки и шелковый галстук лимонного цвета. В петлице торчала красная гвоздика. Чувствовалось, что он не жалеет времени и денег на свою внешность, но из-за полного отсутствия вкуса выглядел он как цыганская могила.
