Она подошла к бару, обняв себя за плечи и придерживая локтями полотенце. Налив себе выпивку, она обернулась ко мне с очаровательной широкой улыбкой — с такой рекламируют зубную пасту.
— На рынке появился новый транквилизатор, он не успокаивает...
— А заставляет тебя получать удовольствие от напряжения, — закончил я хмуро. Она кивнула и поднесла бокал ко рту.
— Мы не в женском клубе, — сказал я. — Как только вам надоест развлекать меня, тут же дайте знать.
Она снова кивнула и посмотрела на меня долгим тяжелым взглядом. Проигрыватель продолжал петь шелково-наждачным голосом Клэр Остин.
— Хватит дуться, одевайтесь, — сказал я. Она подошла ко мне и стала коленями на диван. Ее серые глаза под широким лбом внимательно изучали мое лицо. Когда она улыбнулась, лицо ее стало чересчур морщинистым, но теперь она заговорила свежим, почти детским голосом, в котором не осталось и тени суровости.
— Если вы так хотите, — сказала она. Я нежно поцеловал ее в губы.
— Я так хочу, — сказал я. — Одевайтесь, и мы поедем посмотрим английскую деревню.
— А потом? — спросила она.
— Концерт или театр.
— А потом?
— Ужин.
— А потом?
— Посмотрим, — сказал я. Она ехидно улыбнулась. Настроение ее неожиданно изменилось.
— Мне больше нравится концерт, — сказала она. — В Ройял-фестивал-холле сегодня...
— Чарльз Ивс и Олбан Берг, — закончил я.
— И Шенберг, — сказала она. — Сегодня исполняют «Вариации для духового оркестра» Шенберга. Это мое любимое произведение. Давайте пойдем. Я надену мое огненное шифоновое платье. Можно?
— Разумеется, — сказал я. — Билеты купить нетрудно, современная музыка особой популярностью... — Она снова поцеловала меня. На моих губах остался ее волос. Когда она отстранялась от меня, глаза ее блестели — и не от слез, а так, словно она помыла их, — к щекам прилипло несколько прядей волос. Я ждал, что она скажет что-то соответствующее мягкой ранимости ее взволнованного лица, но она промолчала. У меня возникло ощущение, будто она никогда не говорит, не взвесив всех последствий. А если такое и случилось в ее жизни, то лишь однажды.
Грубо толкнув меня в грудь, она закричала:
— Мой закрепитель!
— Что? — сказал я. Она вырвалась из моих объятий.
— Мой закрепитель, — повторила она. — Я завивку делаю. Надо было его поставить еще десять минут назад. А теперь я вся буду в мелких кудряшках.
Она скрылась в ванной, срывая полотенце с головы и бормоча безостановочно английские ругательства. Я снял длинный шелковистый волос с губы и приготовил еще один коктейль. Волос был крашеный, но что здесь такого уж необычного?
«Двойной удар» может нанести даже пешка.
Англия, пятница, 11 октября
Мокрые листья блестели под ногами, как миллион только что отчеканенных пенни. Засохшие папоротники напоминали абстрактные скульптуры, блестящие листья таинственно свисали с невидимых веток.
Не дойдя до кабачка, мы постояли немного на церковном дворе, прислушиваясь к вою ветра и шелесту листьев и разглядывая различимые в тусклом свете могильные камни. Саманта читала длинную надпись вслух:
— "Хвала на камне — пустое дело.
Доброе имя человека — лучший ему памятник.
Тома Меррик. Скончался 15 августа 1849 года".
В сумерках она двигалась, словно привидение.
— Тут какой-то чокнутый лежит, — сказала она.
Из-под ног поднимался сладкий запах влажной травы. На деревьях, которые выделялись на фоне кровавого заката большими хирургическими щипцами, все еще пели птицы. Сам настояла, чтобы мы вошли в маленькую церковь. Дверь открылась со скрипом. На двери была прикреплена написанная от руки записка: «Чистка бронзовой утвари прекращена до особого уведомления». Свет, проникающий сквозь витражи, ложился полудрагоценными камнями на старые вытертые пыльные скамьи и блестел в бронзовых подсвечниках, придавая им вид средневековой нефтяной лавки. Она крепко держала меня за руку.
— Вы лучшее из всего, что происходило со мной в этой жизни, — сказала она с деланной искренностью.
В кабачке, когда мы пришли туда, было уже полно народу. Местные мужчины в джемперах грубой вязки сидели, развалясь в лучших креслах.
— Послушай, Мейбл, — крикнул один из них барменше, — может, еще всем по кружечке?
Мужчина с обмотанным вокруг шеи пенсильванским шарфом сказал:
— Он лучший фотограф в стране, но каждый снимок у него тысячу гиней стоит.
Мужчина в замшевых ботинках заметил:
— Наши мороженые рыбные палочки почти доконали его. Я ему сказал: «Сделай эти проклятые штуковины из гипса, старина, а тепло мы изобразим, воскурив фимиам». И что вы думаете? Ха-ха! У нас выручка почти на семь процентов возросла, а он какую-то художественную премию получил. — Он засмеялся глубоким смехом и глотнул пива.
