Он едва не выдал себя. Хотел сказать, что искали, и, конечно, без результатов. Но сдержался.
– Не мы его прятали и не нам его искать… Это сделаете вы… Но предупреждаю…
– Не надо… Не надо предупреждать, господин полковник. Я на все согласна заранее… Благодарю вас!
Не ожидая разрешения, Найгоф встала и торопливо и не без изящества принялась приводить в порядок свою прическу. Закинув назад голову, она встряхивала волосы, взбивала их легким движением рук. И улыбалась, довольно и торжествующе. Она была еще хороша. И молода. Чуточку походила на ту далекую девушку с Шонгаузераллей…
Полковник с изумлением смотрел на это упоение женской самоуверенностью, на эту подкупающую своей талантливостью, игру. Не зная, прерывать ее или нет, он несколько секунд подождал в нерешительности, потом поднял трубку и потребовал дежурного:
– Две машины к подъезду… Согласно вчерашней разнарядке… И наряд… Все сказано в рапорте…
А вот об этом она узнала уже в январе 1944 года. Узнала от мужа, Вали Каюмхана, имевшего слабость делиться с женой всеми новостями, касавшимися Туркестанского национального комитета, и даже теми, что шли по секретным каналам. Но прежде эта новость попала в четвертое управление имперской безопасности, то есть в гестапо…
Два месяца, а точнее, шестьдесят четыре дня, Дитрих ничего не знал о Саиде Исламбеке – с момента отправки приговоренного в лагерь смерти Заксенхаузен. Эта дата значилась на листке настольного календаря, где штурмбаннфюрер любил отмечать последние встречи со своими жертвами. Потом, размышляя и анализируя, он перелистывал календарь и по известным лишь ему одному черточкам, кружкам и треугольникам восстанавливал прошлое. Исламбек попал на листок 18 октября в виде короткой зигзагообразной линии, проведенной синим карандашом.
И вот перед самым Рождеством в числе многих донесений с оккупированных областей оказалось небольшое, но довольно странное по тону сообщение, вернее, запрос: действует ли еще приказ о задержании опасного государственного преступника Саида Исламбека, изданный летом 1943 года и предусматривающий вознаграждение в пять тысяч марок сообщившему о его местонахождении. Такой человек обнаружен в деревне Н., где расквартирована часть туркестанского легиона. Ответ просят дать немедленно, так как легион в связи с изменением линии фронта и отходом частей СС на новый оборонительный рубеж в ближайшие дни покинет деревню и тогда задержание преступника будет затруднено или вообще исключено из-за сложной военной обстановки в указанном районе.
– Идиоты! – едва не сорвалось с губ Дитриха. – Нашли время подсчитывать марки!
Это первое, что едва не сорвалось с губ штурмбаннфюрера. Второе было сдержаннее и осмысленнее.
Откуда взялся Исламбек в какой-то белорусской деревне? Откуда он вообще взялся? Оба известных Дитриху Исламбека покинули этот мир и в силу самых элементарных законов природы не могли снова вернуться в него. Только чья-то ошибка могла воскресить мертвого. Одного из мертвых. Он подумал сразу о Берлинер ринге, о нелепой истории с двойником. Возможно, на эту историю натолкнули Дитриха марки, упомянутые в донесении. Вознаграждение было связано лишь с двойником. И именно его приметы перечислялись в извещении полиции.
Он снял трубку и попросил Ольшера: кто, кроме Ольшера, мог разобраться в этой туманной истории!
– Воскрес Исламбек!
Надо было удивить капитана невероятным известием. Однако всегда чуткий и настороженный, Дитрих на сей раз не уловил удивления начальника «Тюркостштелле». Было только недоумение, и то наигранное:
– Как воскрес?
– Воскрес, вопреки логике.
– Не могли бы вы, господин штурмбаннфюрер, пояснить это сенсационное сообщение. Я лично плохо усваиваю шутки, но надеюсь, вы не шутите.
– Увы, нет.
– Тогда введите меня в курс дела.
Дитрих не любил и не умел быть понятным. Работа воспитала в нем сдержанность, научила говорить лишь то, что необходимо для вовлечения собеседника в процесс узнавания тайны. Чужой тайны. Поэтому он не ответил, а спросил:
– Вы видели мертвого Исламбека?
– Да.
Тотчас Дитрих кинул несколько крючков, чтобы выловить подробности:
– Узнали? По облику или по приметам?
Ольшер откинулся на спинку кресла и облегченно, даже радостно, вздохнул: теперь стало ясно, какого именно Исламбека имеет в виду штурмбаннфюрер.
– По приметам, а точнее – по одежде. Лицо было до того обезображено, что, кроме усов, я не увидел ничего знакомого…
– Удлиненная мочка правого уха! – напомнил Дитрих.
– Мочка уха? – улыбнулся Ольшер. – Вы полагаете, что там были уши? Два распухших нароста!
– Родимое пятно на бедре! – почти крикнул штурмбанфюрер. – Помните, на него мы обратили внимание при осмотре?
Ольшер подождал, пока гестаповец кончит перечисление примет, потом сказал с иронией:
– До бедра я не дошел, дорогой майор, с меня было достаточно усов и кителя с нашивками унтерштурмфюрера и всей этой грязи!
– И она вас убедила, что убитый – Исламбек?
– В ту минуту – да!
– А сейчас?
