– Итак, вы утверждаете, что унтерштурмфюрера никто не убивал?
– В моем доме – да! Поймите, господин штурмбаннфюрер, наше дело существует давно и пользуется хорошей репутацией…
– Не убивали?
– Нет.
– Точнее, вы не видели унтерштурмфюрера убитым?
– Не видел… То есть меня не пригласили, а я мог установить, кто именно лежал в лесу… – Фельске понизил голос до шепота, и, словно из глубокого ящика, придавленного крышкой, донеслись самые важные слова: – Ведь последним в ту ночь видел унтерштурмфюрера именно я. Как сейчас помню его бледное лицо и полузакрытые глаза, он был изрядно пьян, господин майор. Страшно пьян. И я сказал тогда: «Не лучше ли вам остаться дома, молодой человек, на улице темно и холодно». Но он не послушал меня…
– А если бы вас пригласили? – так же тихо, как и Фельске, произнес Дитрих. – Вы бы установили, что это не Исламбек?
Фельске хихикнул:
– Вряд ли…
Хохоток донесся из того же закрытого ящика.
– Почему? – напряг внимание Дитрих.
– Да потому, что в лесу никого не было.
– Как не было?
– Ну, как не бывает… Пустое место, и все. И это естественно. Зачем убивать, да еще бросать человека, за которого полиция обещает пять тысяч марок? Посудите сами, господин майор, кому не нужны пять тысяч марок, даже во время войны…
– Но деньги никто не получил, – дал справку Дитрих.
– Тем более, значит, никто и не охотился за вашим унтерштурмфюрером. Бесплатно никто не станет наживать себе неприятности. Надеюсь, вы со мной согласны, господин майор?
– М-да, – тяжело вздохнул Дитрих и постучал пальцами по столу. Это было проявлением полного разочарования и даже тоски. – Я вас понял… Вы свободны, господин Фельске!
Фельске, довольный собой, раскланялся и заторопился к двери.
– Послушайте! – превозмогая отвращение, остановил его Дитрих. – Все-таки… вы уверены, что унтерштурмфюрер не убит? По внутреннему чувству? Просто как человек, знавший его…
Фельске придал своему лицу важность и с достоинством, даже с торжественностью изрек:
– Уверен.
Значит, жив! Боже мой, сколько забот наваливается на уставшего Дитриха! И не простых забот: надо понять – кому и зачем понадобился двойник. А это не только трудно, но и не нужно сейчас Дитриху. Фронт настойчиво, уверенно приближается к рейху. Уже нет больше русских оккупированных областей, нет практически, хотя барон Менке звонил вчера и сказал (застенчиво сказал, словно извинялся перед ним, Дитрихом), что Восточное министерство сохраняется, ведь еще существует часть Белоруссии, есть Польша, Румыния. Жалок в своей застенчивой наивности доктор Менке. Чувствует старик – конец близок, его конец – руководителя идеологического отдела Остминистерства. Правда, барон сказал: «Это временно. Работа не сворачивается. Ведь будет контрнаступление. Должно быть». Сказал, но сам не верил в это. Да и кто верит! И вот, когда уже исчезает надежда и люди думают о себе больше, чем о рейхе, надо заниматься каким-то двойником, надо разговаривать с кретином Фельске и еще с кем-то. Надо, потому что Исламбек, кажется, оказался правым: «Они будут стремиться к главному, даже когда исчезнет он сам. Они действительно идут. Идут, оставаясь неизвестными».
Отбросить этих неизвестных и вместе с ними неожиданно воскресшего двойника или включиться в поиск, в борьбу? Отбросив его, можно зачеркнуть и остальное. На какое-то время, очень короткое, Дитриху представляется листок донесения без имени Исламбека. Просто чистый листок, а еще лучше с ясной, вселяющей в сердце тишину фразой: факт не подтвердился. Никакого Исламбека в деревне Н. нет!
Кстати, где находится эта деревня? Откуда поступило донесение? Ага, западнее Минска, вблизи линии фронта. И ожидается отход, поэтому просят ответить прочно.
Дитрих встал и прошелся по комнате. Вначале рассеянный, ищущий в движении какого-то равновесия. Потом шаги приняли ритм или сами создали его, и он стал вымерять пол вдоль глухой стены, все той же стены, где обычно сидели арестованные во время допроса, где сидел Исламбек. Вымерял минуту-две, а может, больше. Мысли и движения его прервал сигнал воздушной тревоги. Предварительный сигнал – Берлин ждал самолетов, идущих с севера или с востока. Откуда именно, Дитриха интересовало, и он подошел к столику и включил приемник. Диктор заканчивал сообщение: «…зону Мекленбурга. Через пятнадцать минут рассчитывать на воздушную тревогу в Берлине…»
