– Червям, – сказал Андрей с той мерой шутки в голосе, что сглаживала резкость. – Инглиш, конечно, после университета мы все подзабыли. Но мне приходилось брать у англичан интервью. В английском «пьеса» и «игра» – омонимы. В чем дело, Афанасий? В какой пьесе ты играешь перед нами и где смысловые несовпадения? Вошел в роль убежденного демократа типа Захарова и Ульянова? Или играешь в мизансцене, которую твой режиссер назвал: проклятие прошлому.
Жарков вскинулся на диване, воскликнул с патетическим надрывом:
– Психопаты! Вы все сталинисты! Не знаю – за что я вас еще люблю! Хотя вы оскорбляете меня! Ненавидите моего режиссера, а не знаете, что он за человек – умный, смелый!…
– В чем? – вломился в спор Татарников. – В том, что заставляет раздеваться актрис?
– Я не об этом говорю! – потряс растопыренными пальцами обеих рук Жарков. – Я вот что хочу сказать! Послушайте – и вы поймете! Месяц назад был сердечный приступ у его жены. Он позвонил в «Скорую», а врач приехал с опозданием на полтора часа. На полтора часа, понимаете?
– И что? – спросил Андрей.
– Он избил его.
– Избил врача? А как жена – здорова?
– Слава Богу. Он избил врача за халатность. Кажется, надорвал ему ухо. Я преклоняюсь перед ним. Настоящий мужик. Таких сейчас мало.
– Фу ты, страсти! Африканский темперамент. Силен демократ, – хмыкнул Татарников. – А как с милицией… обошлось? В каталажку не посадили? Зря!
– Милиция ходит на спектакли-с. Пхе, пхе, пхе-с, – захихикал Жарков, видимо, подражая какой-то театральной знаменитости, и выпуклые белки его намекающе заиграли. – Вот так-с, приходят по контрамаркам и зрят спектакли-с…
– До чего занятно, даже противно, – послышался полновесный голос Тимура Спирина, покатого в плечах, с могучей шеей силача, заграничный пиджак на нем распирался накачанными бицепсами, и аргентинской пестроты галстук лежал на покатой груди, как на горе. – Если гаденышу врачу надо было разок вложить, то режиссеру – дважды. Знал мордафон, что нырнет за спину милиции. Не мужик. Мусор. Зубами небось в ухо вцепился?
Спирин неторопливо, чтобы случайно не облить пиджак, отпивал пиво не из стакана, а из горлышка бутылки, удобно устроясь на крайнем диване, весь вид его говорил, что он отдыхал на встрече сокурсников, наслаждался вольными разговорами, от которых, возможно, отвык в той среде, где красноречиво не говорят. Не закончив университет, он ушел на какие-то военные курсы, затем работал в «Красной звезде», был в Афганистане и Чечне вместе со спецвойсками. Вернувшись в Москву, он уже не занимался журналистикой, на вопросы о своей работе отвечал шутливо: «Я – пас, писать некогда», – однако связь с сокурсниками полностью не терял: его тянуло прежнее общение. Но в его лице, походке, манере говорить и молчать появилась особенная самоуверенная складка, заметная у современных молодых людей, чувствующих собственную силу и принадлежность к силе.
Когда Мишин сказал, что звонил Спирин, и он пригласил его на бутылку «пива», Татарников наотрез отказался встречаться: «Да он теперь другого поля ягода, в таинственных службах, я ему сейчас не могу во всем верить», – на что Мишин возразил, убеждая, что Тимур всегда был настоящим парнем, серьезным малым, нельзя же отталкивать университетских однокашников, коли они ушли в другую область, которая не очень нам по душе. Так недолго оказаться в пустоте, и хотя подлость и перевертыши повсюду, пока, слава святым, Тимур есть для нас Тимур, никого из друзей не предавший и не продавший.
– Наверняка, Афанасий, ваш театр пыльным мешком не напуган, – сказал Спирин, приглаживая светлые волосы над ранними залысинами. – Устроили бы зрители обструкцию, не купили бы ни одного билета, все бы вы во главе с режиссером лежали в обмороке от страха…
– При чем страх? – крикнул Жарков. – Абракадабра!
– От страха перед голодной смертью, – договорил Спирин. – Плюгавцы должны бояться. А пока еще ничего не придумано сильнее страха.
– Кто? Мы – плюгавцы? Актеры? Милостивые господа! Что он изрекает? Что он плетет? Меня в твоем доме без конца унижают! Для чего ты меня пригласил? Я не какой-нибудь мальчик-с-пальчик для битья из города дзинь-дзинь! Завели разговор о театре, чтобы актеров назвать плюгавцами?
– Не спеши, не поднимай пыль, – бесстрастно сказал Спирин. – Не всех, не всех. Ты в стриптизе не участвуешь – не тот вид. Толстоват. Плюгавцы те, кто по сцене шастают без штанов и трясут персями без лифчиков. Но в «Женитьбе» и ты ходил с расстегнутой ширинкой.
Жарков усиливался сообразить, что ответить, по его гладким щекам скатывались капли пота, как слезы.
– Дичь! – взвился Жарков. – Дилетанты! Смешно вас слушать! Ухи вьянуть! Почему вы молчите, что мы ставим и трагедии? Вам об этом невыгодно говорить?
– Ваши трагедии, к сожалению, – это истекание вишневым соком, а не кровью, – сказал Мишин.
