– Жиденьким – клюквенным соком! – тараном внедрился Татарников. – Деликатес для дам! Трагедию о девяносто третьем годе вам не поставить! Не хватит таланта! А для полного расцвета в духе нынешней моды надо бы вам создать авторитетный научно-исследовательский институт с опытным штатом тысячи в полторы. Во главе с сиятельным академиком Лихачевым, любимым ученым нашего президента. Ученый, говорят, в ссылке на Соловецких островах был замечен как большой специалист… в смысле лирических игр. До сих пор делает глазки секретаршам начальства. Те млеют, а светочу уже за девяносто. Весьма авторитетно высказывается за свободу порнографии. Таким, знаете, невинным, медовым голоском. Забавно! А в девяносто втором году призывал «обуздать антинародную политику правительства в области культуры». Повернулся затылком вперед, очень современно.
– Пожалуйста, Виталий, не чересчур язви. Афанасий слишком нервничает. – Мишин с жалостью посмотрел на Жаркова, подавленно опустившего голову. – Для тебя же не новость, Афанасий, что театральный критик – это зритель, который причиняет неприятности. Ты же сам приглашал нас на премьеры.
– Напрасно делал.
– Вот, видишь, – продолжал Мишин. – А я по себе знаю, что неприятная критика зависит от многих причин – от несварения желудка, злой жены и черной зависти, а основное – от планового приказа. Подобные обстоятельства никак к нам не подходят. В общем, извини за выспренность: театр-то нужен человеку, чтобы почувствовать дыхание ближнего… Что он не одинок.
Жарков сопел, высокомерно воззрясь на Мишина.
– Пышно сказано, по-писательски очень. Высоко очень… для смертных, заумно.
– Мы любя бьем, любя, хоп? – подал малоутешительный голос Спирин. – Ясно, мозги набекрень вам свернул режиссер. И у вас, актеришек, – мандраже. Вы покорные ребята. Театральные рабы.
– Замолчи, охранник! Откуда ты привез этот «хоп»? Из Афганистана? Из Чечни? Что за «хоп»? – завопил Жарков воинственно. – Ты еще должен извиниться передо мной! Ты всех актеров оскорбил плюгавыми!
Спирин свистнул, затем, как бы разминаясь, играючи подкинул и на лету поймал пустую бутылку, беззлобно сказал:
– Хоп, хоп. Прости, отец, что не пошел под венец. Подозреваю: ты, парень, наверняка сошел с рельсов. Помочь ничем не могу. Кроме сигарет.
– А мне и не надо… Обойдусь! Привет!…
– На этом кончим. Квиты? – не дал договорить Андрей Жаркову и спросил Спирина: – Почему ты сказал, что сильнее страха ничего нет?
– Тимур миллион раз прав! – отчеканил Татарников. – Если бы не было кроличьего страха, вся Москва вышла бы на защиту Белого дома. Танкам не дали бы сделать ни выстрела, подняли бы кантемировское железо на руки и сбросили в Москву-реку. И весь бардак вмиг прекратился бы. Проклятое трусливое мещанство! Путы на ногах народа!
Андрей услышал чеканящий ответ Татарникова (Спирин молча курил) и с необычной реальностью увидел четверых своих сокурсников, обозленных, неуравновешенных, близких с университета и не вполне близких сейчас, которых хорошо понимал и которых понимал лишь наполовину, увидел их, сидящих на низких диванах, и этот ташкентский цветастый ковер на полу, где стояли бутылки с пивом, и подумал, что произошло и происходит что-то ненужное, извращенное, омерзительное в их жизни, не поправимое ни бесконечными разговорами, спорами, согласиями и несогласиями, и нет выхода, нет спасения от катящейся на них мутной лавины всеобщей беды.
Он очнулся от ровного голоса Мишина:
– Знаешь, Андрей, Россия – уже полустрана. Полуколония. Полупротекторат. Как-то легко люди избавились от доброты, милосердия, от духовной русскости. Такие, Виталий, на улицы не выйдут. У них висят знамена на кухне: «Меня не затронет», «пронесет». Вокруг страшное человеческое безлюдье. Согласен с Виталием: мещанство – путы. Не перестаю поражаться современникам. Не могу их понять. Неужели после расстрела Белого дома половине народа наплевать на свою судьбу? Так выходит?
– Да, так, – кивнул Андрей.
– Не очень так! – запротестовал Татарников. – Так, да не так!
– Жалеем народ, – продолжал Мишин, не отвечая Татарникову. – Но народ не жалеет себя. Уничтожает себя. Наверно, когда все начнут жрать асфальт вместо хлеба, тогда очнутся и встанут с четверенек. Встанут и начнут оглядываться: да что это с нами делают? Если же не встанут – рабы американской империи на сотню лет! И конец русской нации. Конец русской истории. Вот что чудовищно!
Татарников, мрачнея костистым лицом, отчего его глаза приобрели давящую черноту, поглядел на Мишина:
– Ты – оголенный пессимист, не говоря уж о твоей откуда-то подсунутой русофобии!
Мишин с виноватой улыбкой снял очки, подышал на стекла:
– Я? Пессимист? Положим. Но с качеством надежды.
– Ваше писательство, батюшка, пожалейте сирых! – дурашливо вскричал Жарков, вращая выпуклыми глазами. – Ваши умствования не понятны мне, дураку русскому. Коли вы имеете собственные умствования о нашей жизни, в которой не очень нищим существуете, то имеете ли вы право судьей быть?… А то, позвольте, по вашему представлению…
