Просто или нет, дело двигалось, и страницы блокнота Старбака заполнялись пометками о клетях, ящиках, бочках и мешках, которым надлежало быть доставленными в Фальконер-Куртхаус.
- Не подмажешь – не поедешь, преподобный. – поучал Ридли, - Многие сейчас крутятся, как белки в колесе, доставая снаряжение. На всех не хватает, а потому надо иметь глубокие карманы. Пойдём-ка промочим горло.
Ридли доставляло удовольствие затаскивать Старбака в самые гнусные забегаловки в трущобах на северном берегу реки Джеймс.
- Мало походит на папину церковь, а, преподобный? – поддел спутника Ридли в очередном притоне, смрадном и кишащем крысами.
Старбак кивнул. Обстановка вокруг весьма отличалась от Бостона, где опрятность почиталась знаком благоволения Всевышнего, а трезвость – необходимым условием спасения души. Старания Ридли шокировать Старбака пропадали, однако, втуне. Натаниэль воспринимал злачные места Ричмонда как некую экзотику, больно велика была пропасть между ними и разграфленной, разлинованной кальвинистской безрадостностью отчего дома. В Бостоне тоже хватало нищеты, пьянства и мерзостей, только Натаниэль с ними там не сталкивался, и теперь искренне наслаждался выпавшим на его долю приключением, служившим осязаемым доказательством того, что он вырвался из холодных неласковых объятий его святого семейства. Реакция Старбака злила Ридли, и переулки, куда он тащил спутника, становились всё гаже, а харчевни – грязнее.
- Не будь меня рядом, преподобный, - доверительно склонился к уху Старбака в отвратной портовой таверне, провонявшей нечистотами, сочившимися в реку из сточной трубы тремя метрами дальше входа, - через пять минут ты бы дрейфовал к океану с перерезанной глоткой.
- Из-за моего северного выговора?
- Ради твоих добротных башмаков.
- Мне так не кажется. – возразил Старбак и с вызовом предложил, - Хочешь – иди себе.
Какими бы злодейскими ни были рожи у посетителей, юноша скорее дал бы им перерезать себе горло, чем позволил Ридли усомниться в его храбрости.
- Иди, а я посижу.
- Рискуешь.
- Ничего. Иди, куда тебе надо.
Старбак отвернулся к стойке и щёлкнул пальцами:
- Стаканчик чего-нибудь покрепче. Один!
Всё это было чистой воды бравада. Спиртное Старбак плохо переносил, лишь пригубливая свою порцию и отдавая Ридли остальное. Вкус алкоголя ощущался во рту вкусом самого греха, пряно приправлявшим пикантность похода по злачным местам.
Ридли засмеялся:
- А ты не трус, Старбак, точно говорю.
Натаниэль упрямо повторил:
- Хочешь – иди.
- Не могу. Фальконер не простит мне, если тебя прикончат. Ты – его новая любимая зверюшка, преподобный.
- Зверюшка? – набычился Старбак.
- Без обид, преподобный. – Ридли раздавил окурок одной сигары и немедленно поджёг следующую. Сдержанность не входила в список присущих ему добродетелей, - Понимаешь, Фальконер – одиночка. Отсюда тяга подбирать и выхаживать раненых зверюшек. Отсюда и болезненное отношение к расколу страны.
Старбак не понимал:
- Из-за того, что он – одиночка?
Ридли досадливо помотал головой. Повернувшись к стойке, он облокотился на неё и, глядя сквозь пыльное треснутое стекло на двухмачтовое судно у причала, сказал:
- Фальконер поддерживает раскол только потому, что боится лишиться доверия друзей его отца. Он вынужден постоянно доказывать им и себе, что более пылкого патриота Юга нет и не будет. Потому что в противном случае искренность его патриотизма может вызвать серьёзные сомнения. Улавливаешь?
- Не очень.
Ридли скривился. Разжёвывать очевидное ему не хотелось. Вздохнул:
- Напряги мозги, преподобный. Земли у него – хоть ешь её. Он землёй не занимается. Не возделывает, ничем не засаживает, даже под пастбища не использует. Владеет и приглядывает. Ниггерам дал вольную. Спросишь, откуда у него деньги? От железных дорог и ценных бумаг, то есть наличные он качает из Нью-Йорка и Лондона. Он в Европе – свой, а на Юге – чужак, как бы ему ни хотелось обратного.
Южанин пустил колечко дыма и, покосившись на Старбака, спросил:
- Разрешишь дать тебе совет?
- Изволь.
- Не прекословь ему. Семья может спорить с Вашингтоном, из-за чего он проводит с ней минимум времени. Для личного же секретаря вроде меня или тебя пререкания – недостижимая роскошь. Наша работа – восхищаться им. Понимаешь?
- Он, по-моему, заслуживает восхищения.
- Как и все мы. – хмыкнул Ридли, - когда обзаводимся пьедесталом, достаточно высоким, чтобы плевать на окружающих. Пьедестал Вашингтона Фальконера – его деньги, преподобный.
- Твой-то тоже? – воинственно осведомился Старбак.
- Нет, преподобный. Мой родитель профукал семейный капитал. Единственный пьедестал, с высоты которого я могу плевать на окружающих – спина лошади. Потому что я чертовски хороший наездник, один из лучших по эту сторону Атлантики. Да, пожалуй, и по ту тоже. – улыбнувшись собственной нескромности, Ридли отставил пустой стакан, - Делу – время, потехе – час. Навестим напоследок контору Бойла и Гэмбла. Мошенники обещали мне на прошлой неделе раздобыть подзорные трубы.
