Нет, думал юноша, войны не будет. Побряцают оружием, попугают друг друга и разойдутся миром. Американцы могут бить дикарей, закореневших в безбожии, или резать алчных наёмников, служащих заморскому тирану, но убивать друг друга? Нет, здравый смысл восторжествует, а страсти улягутся. Господь не допустит войны промеж возлюбленными чадами своими. Ну, не то, чтобы совсем не допустит, закралась предательская мыслишка. Может, один, крохотный такой, молниеносный рейд под развевающимися знамёнами и воздетыми клинками сквозь дым пылающих станций и пламя горящих паровозов…
- Ещё шаг, парень, и в твоей башке станет дыркой больше! – предупредил откуда-то голос, резкий и глубокий, похожий на скрежет напильника по железу.
От неожиданности у Натаниэля вырвалось ругательство. Он натянул удила, и кобыла послушно замерла.
- Или всё же пальнуть в тебя? – поразмыслил вслух невидимка.
И Натаниэль, по наитию какому-то, не иначе, понял, что нашёл своего дракона.
Или, вернее, дракон нашёл его.
4
Преподобный Элиаль Старбак наклонился вперёд и стиснул аналой с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а прихожане с передних скамей решили, что крашеной в белый цвет кафедре конец. Близко посаженные глазки на худом костистом лице с жидкой седой бородкой яростно буравили слушателей, пока преподобный выискивал слово, достаточно полно передающее его праведный гнев.
Церковь была набита битком. Свободные места отсутствовали как на скамьях, так и на галерее. А вместить церковь могла немало народу. Здание было просторным, высоким, квадратной формы, лишённое каких-либо украшений, даже витражей; простое и суровое, как те проповеди, что в нём произносились. Единственной уступкой новым веяниям являлась фисгармония, купленная для аккомпанимента облачённому в чёрные хламиды хору. Освещался дом молитв газовыми лампами, обогревался пузатой печкой. Её, впрочем, топили последний раз много месяцев назад. Сейчас, весенним воскресным утром, в церкви и без печки дышать было нечем. С ужасом представляя, что будет твориться здесь летом, паства энергично обмахивалась платками и веерами. Преподобный тянул драматическую паузу, и кисти с зажатыми в них разнородными опахалами замирали одна за одной. Прихожане обратились в слух, затаив дыхание.
Нужное слово, наконец, нашлось. Преподобный воздел в воздух руки и выплюнул что есть силы:
- На блевотину свою!!!
На галерее заплакал ребёнок. Всхлипнула женщина.
Преподобный хватил кулаком по аналою, и грохот разнёсся по церкви пушечным выстрелом. После проповедей ладони Элиаля Старбака всегда были покрыты кровоподтёками и синяками. Библии тоже не выдерживали религиозного пыла преподобного: каждые два месяца приходилось обзаводиться новой.
- Владеющий рабами не может зваться христианином! Как пёс шелудивый не может зваться благородным скакуном! Как обезьяна мерзостная – человеком! Как сын человеческий – ангелом! Грех и погибель! Рабократия больна грехом и смердит погибелью!
Проповедь давно миновала точку, в которой смысл и логика речи ещё имеют значение для аудитории, и теперь преподобный, опытный оратор, накачивал паству эмоциями, что помогут ей держаться пути истинного и избегать соблазнов всю неделю, до его следующего назидания.
Гнусные рабовладельцы, продолжал он, изведают в посмертии худшие из адских кар. Они будут ввергнуты в геенну огненную, где будут корчиться до скончания времён. Упомянув преисподнюю, Старбак-старший не смог пройти мимо столь соблазнительной темы и посвятил описанию пекла целых пять минут. Красок он не жалел, и, когда с ужасами было покончено, наиболее слабая часть его паствы была близка к обмороку. На галерее, в специальной загородке (отдельно от белых прихожан), сидели бывшие рабы с Юга, выкупленные на средства прихода. Они тихо повторяли слова преподобного, и их едва слышный почтительный гомон создавал ощущение сверхъестественности происходящего.
А преподобный нагнетал и нагнетал атмосферу. Он поведал, что, верные завету Христа прощать врагов, христиане с Севера протянули своим заблудшим южным братьям руку дружбы. Дабы слушатели не ошиблись в том, что именно протянули южанам северяне, Старбак выбросил вперёд ладонь, испятнанную понизу свежими синяками.
- Протянули кротко! Протянули всепрощающе! Протянули возлюбя! – рука его простиралась всё дальше и дальше, - И чем же южане ответили? Чем ответили? Чем, я вопрошаю вас?!
Последний вопрос он выкрикнул, оросив передний ряд брызгами слюны, и обжёг зал, от ближайших скамей до галёрки, взглядом, исполненным праведного негодования. Остановив взор на старшем сыне Джеймсе, сидящем в новенькой, с иголочки, синей форме на лавке, отведённой для семьи преподобного, Элиаль Старбак повторил:
- Чем же?!
И, набрав побольше воздуха в лёгкие, рявкнул:
- Скудоумием и глупостью!!! Как пёс возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою!
