- Может, и так, - хмыкнул Труслоу, - Правильно-неправильно, не о том разговор. Рабов он отпустил из-за женщины. Не веришь мне, - спросишь Ропера. Прикатила к нам из Филадельфии цаца с ветром в голове. Поучить нас, убогих, жизни. Подцепила Фальконера и намекнула, дескать, от всяческих благородных поступков у неё ножки подламываются, и она враз хлопается на спинку. Тот лопух рад стараться: губёшки развесил и всех черномазых на свободу! А вместо обещанного сладенького – большие глаза и благородное негодование: я порядочная, как вы подумать могли? В общем, выставила его на посмешище перед всей Виргинией. Он и Легион затеял, чтобы заставить земляков забыть, какого маху он дал. С героя войны взятки гладки. Берись за пилу.
Старбак хмуро повторил:
- Вашингтон Фальконер – хороший человек.
- Он может себе позволить быть хорошим. Денег у него больше, чем мозгов. А теперь за пилу, парень. Или работка для тебя тяжеловата? Работа, парень, лёгкой не бывает. Хлеб насущный не достаётся легко. Берись. Скоро подойдёт Ропер, сменит тебя. Он обещал, а обещания Ропер держит.
Старбак взялся за пилу, и мучения возобновились. На ладонях вздулись водянки, ломило спину, ноги, руки, но Натаниэль рвал и рвал вниз ручку инструмента, протягивая зубья пилы сквозь толстенное бревно, бездумно и ожесточённо. Только на задворках сознания смутно билось бледное воспоминание о виденной в Бостоне паровой пиле, распускающей на доски несколько брёвен одновременно. Господи, здесь, что, о прогрессе не слыхали?
Забивая клинья во второй распил, Труслоу спросил:
- У нас война вроде намечается, да? Из-за чего сыр-бор-то?
- Права штатов. – коротко ответил Старбак.
- А попроще?
- Попроще, мистер Труслоу: Америке не нравится, как ею управляют.
- Я думал, у нас в Конституции прописано, как Америкой управлять.
- Прописано, да не всё.
- Мудришь, парень. Ты мне скажи, почему нам приходится драться за право держать ниггеров?
- О, Боже! – вздохнул Старбак.
Давным-давно он поклялся отцу не позволять никому произносить при себе гадкое слово «ниггер». Давным-давно, в другой жизни.
- Ну, так как, парень? Почему нас вынуждают воевать?
Старбак привалился спиной к стенке ямы и попробовал растолковать:
- Часть северян за то, чтобы отменить рабство вообще. Другие хотят ограничить его распространение на запад. При этом и первые, и вторые сходятся в том, что рабовладельческие штаты не имеют морального права влиять на политику страны.
- Почему негритосы так заботят янки? У них же их нет?
- Вопрос морали, мистер Труслоу. – объяснил Старбак, оттирая забитые трухой глаза припорошенным той же трухой рукавом.
- Из попадавшихся мне в жизни субчиков, разглагольствующих о морали, ни один ни на что не годился. Кроме, разве, попов. А ты сам, что, парень, о ниггерах думаешь?
- Я? – переспросил Старбак.
А, действительно, что он сам думает?
- Я думаю, сэр… Я думаю, что всякий человек, вне зависимости от цвета его кожи, имеет равное право перед Господом на счастье и уважение.
Фраза получилась до отвращения шаблонная и неживая, совсем, как у старшего брата, а Джеймсу по части ораторского искусства было далеко до их отца. Когда о правах негров говорил Элиаль Старбак, казалось, ему вторят ангелы с облаков.
- Тебе нравятся ниггеры, что-то в этом роде?
- Они – Божьи создания, мистер Труслоу…
- Свиньи тоже Божьи создания, что не мешает нам их откармливать и резать. Не одобряешь рабство?
- Не одобряю, мистер Труслоу.
- Отчего же?
Мысли Натаниэля разом спутались и вместо стройных, как у отца, доводов: мол, негоже человеку владеть себе подобным; рабство порабощает, в первую очередь, самого рабовладельца; вместо выкладок об экономическом ущербе от оттока белых ремесленников из рабовладельческих областей, юноша смог выпалить лишь одно:
- Неправильно это.
- Глуповато звучит, не находишь? Правильно-неправильно… - издал смешок коротыш, - Фальконер, значит, хочет подвязать меня драться за его приятелей-рабовладельцев? Здесь, в холмах, всем начхать и на ниггеров, и на их хозяев, с чего же мне кровь проливать?
- Не знаю, сэр. Правда, не знаю. – Старбак слишком устал, чтобы спорить.
- Зато Фальконер знает, за что. – хмыкнул Труслоу, - За пятьдесят долларов. Берись, парень.
- О, Боже…
Волдыри лопнули от первого же рывка. Старбак взвыл и осёкся. Не хватало, чтобы разбойник услышал и счёл его слюнтяем. Натаниэль сжал скользкую от сукровицы рукоять, терзая зубастым орудием пытки себя и проклятую нескончаемую сосну.
- Уже лучше, парень! Приноровился?
У Старбака было ощущение, что он вот-вот испустит дух, как загнанная лошадь. От макушки до пят он превратился в сгусток боли, как автомат, сгибаясь и дёргая, сгибаясь и дёргая. Кулём обвисал он на ручке, всем весом помогая ей нырять вниз и блаженствуя, когда Труслоу вытягивал пилу наверх. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх и… О, Господи! …вниз.
- Ты не заморился, парень?
- Нет.
- Поздно начали. Будешь в неллисфордской церкви пастора Митчелла, обрати внимание на пол. Доски для него мы вдвоём с родителем напилили всего за день. Жми, парень!
