Бланж усмехнулся. Но хотя бы перестал жевать. Удивительно, но камера его любила. В полумраке гаража его силуэт – стройный, сильный, с четко очерченным рельефом рук и плеч – выглядел просто завораживающе. А взгляд… Этот парень просто стоял, глядя вдаль, как я его и попросила, но выглядел при этом так органично, словно всю жизнь только и делал, что позировал.
– На что ты снимаешь? – спросил он.
– На тридцатипятимиллиметровую пленку, – ответила я и убрала камеру, сделав пару кадров. – Не факт, что вообще получится. Кто знает, в каком она состоянии. Самой интересно даже, что выйдет.
– Покажешь потом?
– Обязательно!
Я разложила на полу в ряд необходимые мне вещи: проявитель, фиксаж, найденный в кухонном шкафу уксус, обнаруженный в гараже фонарик, две кюветы, ну, или то, что более-менее было на них похоже, пинцет, втихую спертый у Каспера, и еще раз сверилась со статьей в интернете, потому что лишь в общих чертах помнила, что нужно делать. Когда-то дедушка проявлял фото таким образом, но это было много лет назад, и воспоминания сохранились лишь обрывочные. К тому же я никогда не помогала ему – только смотрела со стороны, так что теперь приходилось импровизировать.
В какой-то момент я настолько увлеклась процессом, что даже забыла о том, что Бланж все еще здесь, наблюдает.
Я обернулась. Он сидел на трехногом табурете, закинув ногу на ногу, уперев локоть в колено и положив на ладонь подбородок, и молча на меня смотрел. В его руке был зажат баллончик с краской. Надо же, а я и не услышала, когда он успел его принести.
– Спасибо. – Я подошла ближе, чтобы забрать, протянула руку, но только Бланж не отдал краску. Я зачем-то затараторила: – А что, тренировка еще не началась? Потому что, кажется, все ушли. Тебе, наверное, скучно здесь? – И сама ответила на свой вопрос: – Да, разумеется, скучно.
Он все так же смотрел на меня внимательным взглядом, теперь уже снизу вверх, чуть склонив голову набок.
– Нет, мне интересно наблюдать за тобой. Я правда не понимаю, зачем ты это делаешь. Но это успокаивает.
– Сейчас этого почти никто не понимает, – пожала я плечами, все еще надеясь, что Бланж отдаст краску и я смогу улизнуть. – А вот такие гении, как, например, Майкл Кенна, с помощью пленки превращали простые фотографии в шедевры искусства.
– Он тот, на кого ты мечтаешь быть похожей?
– Нет, не совсем. Кенна снимал природу. Я же люблю снимать людей.
И как всегда, когда я меньше всего ожидала чего-то подобного, Бланж вдруг произнес:
– Пошли со мной на свидание?
Я опешила. Что это сейчас было? Проверка? Испытание моих нервов на прочность? Просто хорошее настроение? Как понять тебя, Бланж, со всеми твоими переменами настроения? Или ты что, головой ударился?
– Если ты забыл, мы, вообще-то, женаты.
Он цокнул, словно говоря: ты прекрасно понимаешь, о чем я.
– Сядь, – велел он, подтянув еще один табурет и поставив его напротив. Похлопал по сиденью, и я опустилась на него, так что теперь мы сидели лицом к лицу. – Мы женаты фиктивно, Жак. – Бланж протянул руку к моим волосам, достал оттуда клок паутины и, показав мне, улыбнулся. Кожа на руках тут же покрылась мурашками, и я потерла ее, пока Бланж не заметил.
– А это важно? – спросила я, чуть отодвинувшись назад, восстанавливая между нами безопасное расстояние – на всякий случай.
– Для меня – да. Ну так что, пойдешь?
– Нет, конечно!
Я изо всех сил искала пути отступления или хотя бы точку, куда можно смотреть, но, так как сидела к Бланжу лицом, это было весьма проблематично. Наверняка со стороны моя паника с мотанием головой туда-сюда выглядела как нервный тик.
– Почему? – продолжал давить он. Я и не заметила, как одна его рука мягко переместилась на мое запястье, как будто специально, чтобы не дать сбежать.
– Ты мне не нравишься.
Но улыбка на лице Бланжа стала отчего-то только шире.
– Ты сам сказал: мне нельзя в тебя влюбляться.
– А еще почему?
Его ладонь все еще лежала сверху, а большой палец поглаживал мою кожу.
– Потому что в прошлый раз все плохо закончилось. И колючки в заднице – малая плата. Это ты еще легко отделался.
– Нестрашно. Мы с моей задницей любим риск, – ответил он. – И даже колючки нас не пугают.
– А сломанные кости? – упрямилась я. – Кровавые мозоли, отбитые внутренние органы?
Он, все так же спокойно глядя мне в глаза, покачал головой. А потом отодвинул одну из моих кудрявых прядей в сторону и произнес:
– Какая же ты все-таки у меня красивая.
«У меня. У меня. У меня», – тарабанило сердце.
– Бланж! – крикнул Лаклан с улицы. – Все собрались. Только тебя ждем!
Реми поднялся и, подмигнув, перед тем как уйти, добавил:
– Удачи тебе, маленький человеческий фотограф!
А я так и осталась сидеть, глядя ему вслед. Потом заперлась в пустой комнате и не вылезала оттуда почти полдня. Зато к вечеру там висела целая гирлянда сохнущих фотографий, от которых невозможно было отвести взгляд.
Потому что эта камера не принадлежала Беланже. Она принадлежала Марсу. Здесь были фотографии его семьи. Несколько фото совсем юной Лил на каком-то дворовом празднике. А на самых последних кадрах были их фото с Бланжем.