Облегчение пришло только на минуту, а потом внутри заколотился добежавший до груди страх. За ним пришла неуверенность. Затем радость. И опять страх. Времени думать больше не было.
Только надежда помогла пережить ночь, а ночь получилась длинная настолько, что не знаю, как мне хватило сил продержаться до рассвета. К тому времени я уже чуть не падала от усталости и окончательно перестала соображать.
Крис нагнал меня, когда я с трудом тянула ногу к очередной ступеньке, пытаясь спуститься вниз. Молча подхватил за пояс. Вместе мы медленно дошагали до моей комнаты, где я просто рухнула на лежанку, забыв о переодевании, обо всем. Вырубилась почти сразу, как закрыла глаза, и не отслеживала как Крис ушел. Почему-то мне показалось, что он какое-то время сидел рядом.
Наверное показалось.
***
Шаги бывшего Змея расслышать можно. Если острое ухо вслушается в тишину, то может различить тихий шелест, подобный звуку, с каким сухой лист падает на землю. Если шелест будет равномерным, вслушивающийся насторожится, но Крис, который двигался вверх по лестнице, не позволял себе держать четкий ритмичный шаг. Так учат Змеев.
Несмотря на усталость, он шел плавно и целенаправленно. Цель его была еще жива, когда они с Бертой уходили со стены, и эту ошибку требовалось исправить. Мягкосердечием к недругам Крис никогда не отличался, сохраняя терпение до поры до времени, а сегодня его терпение истощилось. Дарить Быку еще один день было бы слишком щедро.
Когда заканчивается терпение — наступает жестокость.
Наверху царила тишина. Не умиротворяющая — мертвая. После десятков смертей воздух будто тоже умирает, изнуренный от бессилия последних вздохов. В полумраке рассвета редко расставленные усталые часовые не замечали растворяющуюся в темных сгустках ловкую фигуру, больше похожую на ускользающую от глаз тень.
Оглядевшись, Крис бесшумно перемахнул за стену. Даже для бывшего Змея, потерявшего часть свойств рода, спуск был несложным. Физической подготовки и вбитой до автоматизма ловкости хватало, чтобы не ошибаться с тем, куда поставить ногу, руку, чтобы удерживать свой вес на кончиках пальцев, нащупывая следующий уступ. Только так и удалось выжить сегодня. Конечно, сейчас Крис был уже не тот, что раньше, но и с этим никто из местных не мог сравниться. Особенно Быки и Волки, которые никогда не славились ловкостью в покорении вертикальных поверхностей.
Вот и окно Быка. В голове всплыла змеиная притча. Усмехнувшись, Крис бесшумно выхватил заготовленное на этот случай оружие... Не свое.
Второй янык стучал в барабан с частотой судорожно трепыхающегося сердца. Крошечные колокольчики, пришитые к рукавам мягкой кроличьей куртки, серебристо звенели, тонко вторя низкому басу, который издавала натянутая на обруч кожа. Восходящее солнце тоже вставало под этот ритм и его ярко-алый круг еле заметно подергивался во влажном холодном воздухе, трепеща словно жилка под кожей.
Бум-бум, бум-бум.
Первый янык сидел в центре, рядом с ним сидел второй и бил в барабан, а опоясывал их круг воинов. Круг. Еще круг. Много кругов. Орда встречала новую зиму.
Дыша друг другу в затылок, воины расположились плечом к плечу на коленях, с закрытыми глазами покачивались, подчиняясь такту. Кончики пальцев касались земли. Частые гулкие звуки барабана невольно ускоряли пульс, и мужчины мелко кивали черными головами, входя в священный транс.
Они считали свои зимы: восемь детских зим, восемь юных зим, восемь сильных зим, восемь зрелых зим, восемь последних зим. Каждый зачал до десяти детей от своего семени. Слабость, наступающая со следующими зимами, была неприемлема и не нужна, ибо Матери Омане надлежало отдать сильного воина, а не дряхлого старика. Все они пришли напоить ее, потому как истинный ман уходит в землю, потому как лучшая смерть — здесь, на священной земле, с открытой раной, из которой льется на святую землю красная густая пища для Оманы. Достойно.
Бум-бум, бум-бум.
Её тело — камни, кости — корни, жилы — деревья и растения. Она добреет, когда выпивает крови, и орда становится сильнее со щедрой Матерью. Чужаки, занявшие святое место, сами того не зная, тоже льют сильную кровь на святую землю, питая Мать манов. Так было множество зим и маны признавали, что так хорошо: удобно умирать в бою, когда приходит время. Омана вещала, что ей нравится новая кровь, вот и послушная орда снисходительно не нападала в полную силу, регулярно откусывая от чужих по кусочку, мешая свою кровь с кровью чужих. Всё будет так, как скажет Омана!
