Спроси его проводник: «Так когда же?» – получил бы ответ «не сегодня». Бертран скоро будет во Франции и
Они приехали в Можу, деревеньку на пять домов из светлого дерева с резными голубыми наличниками. Ужинали у друзей Анатолия. Есть Бертран не хотел, посидел для приличия за столом, поблагодарил, извинился и вышел прогуляться, даже не взяв фотоаппарат.
Бертран сидел на берегу и смотрел на гладкую стремительную ленту речки. Воздух был небывало теплый, над водой клубилась мошкара. Бертран вспоминал не пейзажи, а лица и силуэты. Улыбки и руки. Взгляды людей, умеющих идти наперекор судьбе. В русских и африканских деревнях умеют жить вместе, там он испытал чувство истинного покоя. Подленький внутренний голос тут же спросил: «Надолго?» Все всегда запутывается, таков непреложный закон природы. Возвращение к обычной жизни на сей раз получится нелегким. То, что он держал в себе с июня, благодаря Анатолию и дороге, станет терзать его ежедневно и ежечасно. Что с этим делать?
– У меня была жена, и мы жили душа в душу. Взгляд ее глаз мог растопить ледяную глыбу. Она родила мне двух сыновей, мы ждали третьего ребенка, а время было то еще… Жестокое время. Страшное. Мы очень хотели дочку. Мара[26] говорила: «Девочка, она как молоко». У нас был дом на краю деревни к востоку от Москвы и два гектара леса – моя гордость. Я работал до седьмого пота, чтобы купить эту «золотую» землю, по которой протекала речка. Сыновья купались летом и зимой.
Проводник сделал еще один большой глоток, вытянул ноги в сапогах и окунул их в воду, взбаламутив гладкую поверхность.
Он повернулся к фотографу и спокойным, невыразительным тоном поведал, как ровно пятнадцать лет назад подъехала большая черная машина и двое мужчин постучали в дверь.
– Они втолкнули меня в комнату и без долгих разговоров сунули под нос чемоданчик с деньгами. «Нам нужна твоя земля, твой лес, твоя река, и мы не торгуемся!» – сказали они. Я послал негодяев к такой-то матери, и тогда появились другие. Они держали за волосы моих мальчиков и тащили их за собой. Никогда не забуду черные кожаные перчатки на руках у тех скотов! Я подписал бумаги, и нам дали сутки на сборы. За ночь мы упаковали, что успели, и я загрузил машину. Марочка была на седьмом месяце, и я просил ее не волноваться, но… Она негодовала, проклинала бандитов, призывала на их голову гнев Господень. Мы ехали по шоссе М-7[27] – тогда оно было совсем не таким, как сейчас.
Водка сделала свое дело: язык у проводника заплетался, мысли путались.
– Мне иногда кажется, что мерзавцы умеют проходить сквозь время. Коммунисты, капиталисты… Все врут одинаково. Манипулируют людьми, устраняют строптивых. Убивают. Мара подгоняла меня, твердила: «Быстрей, быстрей!» А потом вдруг крикнула: «Стой! Остановись!» – сползла с сиденья и закричала от боли.
Анатолий одним большим глотком допил водку и закончил свой рассказ.
– Я держал жену на руках до ее последнего вздоха. Дочка родилась мертвой.
Проводник встал, шатаясь побрел к воде, дошел до глубины и окунулся с головой. Бертран даже испугаться не успел – Анатолий уже вынырнул.
– Теперь ты знаешь, почему я согласился ехать с тобой. Хотел, чтобы ты запечатлел
Бертран протянул руку, чтобы вытащить русского на берег.
– Они и речку убили…
Анатолий откинул голову и издал долгий вопль – то ли бессилия, то ли отчаяния.
Он не мог объяснить французскому чужаку, что его душу много лет терзает одна и та же мысль. Как бы все повернулось, умей он менять ход событий? Может, лучше было никогда не встречать Мару?
Когда Бертран вернулся во Францию, Лола находилась в двадцати километрах от него, но оба понятия об этом не имели. Она надзирала за переездом, провела несколько дней с матерью и Эльзой и уехала во Франкфурт.
Предчувствие, посетившее Бертрана на берегу русской реки, подтвердилось. На этот раз возвращение домой обещало быть тяжелым. Он разрывался между печатью фотографий и рабочими встречами, писал тексты, плохо спал и ходил в гости – без Дафны. Ел дома, и семейные застолья получались вполне мирными.
