Ту ночь Лола провела у окна, вглядываясь во тьму. У нее больше не было храпящей соседки. Не было телефона, доносившего до нее низкий, теплый, нежный, любящий и искренний голос Бертрана. Этаж, наверное, достаточно высокий, но сколько у нее шансов на успех?
Она легла на кровать, даже не подойдя к детям. Нет, смерть – не выход, не выбор, не пожелание. Умереть – все равно что дезертировать. Лола думала не о Бертране, но о матери, о том, как она тогда сказала: «Труднее всего сдаться».
И вот наступил вторник Лолиного освобождения. Были объятия, шутки, а еще две бутылки шампанского. В 12.40 молодая женщина покинула гостеприимные стены палаты 2307 и вернулась туда, где узнала о похищении Бертрана.
Она повернула ключ в замке, толкнула дверь.
– Добро пожаловать домой! – сказал Франк.
А Бертран крикнул: «Не говори мне прощай, Лола, только не сейчас!» Белые стены шептали: «Этот фотограф думает о тебе, потому что ты ему нужна…» Ощущение было почти физическим. И неуловимым. Как ледяные ладони Бертрана на ее коже. Мост никуда не делся.
Бертран ничего не видел – минуту назад один из охранников со смехом швырнул ему мешок, он покорно натянул его на голову и залез в багажник. Переезды были страшнее всего, они напоминали, что он почувствовал в страшный миг похищения. Чтобы не умереть от страха, он заполнял время воспоминаниями о Лоле.
Вот они в Париже, в гостинице. Она лежит справа от него, на животе, голая. Он мог бы нарисовать все тени, каждый изгиб ее тела. Он обводил их мысленным взором, от пятки до родинки на шее. Ласка разбудила ее, он это почувствовал, но она не шевельнулась. Он лег сверху. Это было
Одни и те же ритуалы повторялись со всеми новыми «хозяевами». ПОБОИ. УСТРАШЕНИЕ. Классика жанра. Бертран терпел, сопротивление было бессмысленным. Оставалось играть с памятью и считать убегающие дни. Он цеплялся за нить времени, как за спасательный канат, чтобы не лишиться рассудка. Раскручивал свиток с вопросами / размышлениями / воспоминаниями по заведенному образцу. Подумать утром об этом, вечером – о том.
Новый застенок оказался пещерой. Маленькой, на одного человека. Даже если бы Бертран изо всех сил натянул цепь, выбраться наружу не сумел бы. Выпрямиться в полный рост – да, потолок был метр семьдесят пять.
Бертран сел, но продолжил наблюдать сквозь завесу отросших волос. Язык тела универсален, понять его легче, чем слова. Впрочем, в плену он выучил не меньше трех десятков слов и даже начал различать диалекты. У Бертрана были способности к языкам (он этим никогда не хвалился), и он составлял собственный словарь, не записывая ничего, что могло бы его выдать.
В любом случае вряд ли будет время продолжить «лингвистические экзерсисы».
Когда разбойники дали ему бумагу, Бертран стал делать зарисовки, за что над ним смеялись или били. Он набрасывал, штриховал, растушевывая оружие, руку, дверь. Камни. Профиль. «Поганое» ведро… Бумага была непрочным материалом, она мялась, рвалась, а бандиты выбрасывали рисунки – на всякий случай. «На плаву» его держал голос Лолы. «Бортпроводникам объясняют, что делать с механическими поломками, а в случае взятия заложника приказывают ни в коем случае не сопротивляться».
