Там нас и в самом деле ждали. Под ярким светом лампочных гирлянд, одиночных фонарей и мощного прожектора кормовая палуба напоминала собой Чрево Парижа. Прежде всего внимание привлекал камбуз. Он размещался в конце палубы, где стояли два больших мангала и разделочный стол между ними. Медленно крутя вертел с целым барашком, повара готовили мясо-сырец. Когда мясо доходило до нужной кондиции, его резали большими кусками, переносили на стол, разделывали на мелкие кусочки, нанизывали вместе с репчатым луком на шампуры и отправляли на второй мангал. Еще три стола были заняты судками с соусами, специями, подносами с помидорами, хлебом, столовыми приборами и горой бумажных тарелок и стаканов. Аромат разогретого на углях шашлыка, сдобренного приправами, стлался по уходящей пенными бурунами водной дорожке, привлекая всю летающую океанскую живность. Напротив камбуза, в другом конце палубы, располагалась светская часть рынка. Вокруг бассейна и по краям палубы были расставлены столы со стульями. Рядом с питьевым пунктом розлива глинтвейна уютно устроился судовой оркестр. Близость музыкантов к источнику вдохновения благотворно сказывалась на их репертуаре, выдержанном в манере кафе-шантанной импровизации.
Подобно почетным гостям, приглашенным в ложу амфитеатра, мы с Мирычем оценивали степень готовности к началу ночной трапезы с верхней палубы, усевшись на горку матрасов. Внизу, за одним из столиков, я заметил Николь, которая успела сгруппировать вокруг себя местную корабельную богему. Ее состав был довольно специфичен, мало соответствуя салонному литературному обществу времен Зинаиды Гиппиус. В нем были представлены любопытные пары из кают класса «люкс» и «полулюкс»: средних лет импозантный мужчина с повадками гордого абрека и юная девушка — такая же нежная и прекрасная, как только что сорванный бутон розы с прозрачными капельками утренней росы на лепестках, — возраст которой наводил на мысль о ее сугубо родственных отношениях со своим спутником, а броские, безукоризненные формы тут же гнали эту мысль прочь, заставляя померкнуть ореол дочерне-отцовской идиллии; другая пара являла собой обратную картину — молодой человек, выделявшийся своей одухотворенной наружностью, и дама солидной зрелости с большой сумочкой-кошельком на плече.
Оркестр заиграл туш — музыкальное вступление к раздаче первых порций готовых шашлыков. Я направился было на нижнюю палубу, но на лестнице столкнулся с Ингой и Васей, которые приветствовали меня так, будто мы не виделись целую вечность. Каждый из них нес в руках по пластмассовой фляге и стаканы. Инга отдавала отрывистые команды: «Разбирайте стаканы. Глинтвейн стынет. Потом отправим Васю за шашлыками». Буря миновала. Побитый и приструненный Вася — похоже, Инга лупцевала его профессионально, то есть сильно, но без синяков, — с готовностью принимал свое наказание. Боюсь, что до конца круиза. Не убежден, что ему вообще будет дозволено о чем-то говорить. В таком случае, я мог лишиться своего застольного оппонента в дебатах по отечественной экономике. Надо будет как-то смягчить Ингу, а то ведь загонит парня, как самоедскую лайку демократическая терпимость.
Внизу уже вовсю перешли к танцам. Особенно полюбившиеся мелодии повторяли с помощью незаконных валютных операций. Больше других в этом преуспели нефтяники из Тюмени. Вот и сейчас один из них, зажав в кулаке, может, доллар, может, центов пятьдесят, подошел к соло-гитаристу. Интересно, что он закажет? Хотя я примерно догадывался. И точно, по просторам Атлантики поплыли до боли знакомые старинные волны вальса.
Мы на подходе к семнадцатой провинции Испании — Канарским островам. Наша цель — остров Тенерифе.