Но радость преодоления первого испытания была недолгой, сменившись настороженным ожиданием новых напастей. Скорое их появление подтверждалось сменой сосново-кипарисовой зелени за окном автобуса на голые пространства почти выжженной земли, усеянной почерневшими каменными глыбами и одиночными мелкорослыми кустами — последними живыми обитателями здешней природы. Потом и они исчезли. Говорят, именно здесь Джордж Лукас снимал свои «Звездные войны». Только реальность собственного присутствия в этой лазоревой голубизне безжизненного царства отгоняла мысль о скором приближении конца света. На пути то и дело возникали неземные каменные изваяния в виде причудливых фигур, заброшенных сюда с других планет. Наше продвижение по этому мертвому лунному ландшафту вулканических скал рисовалось в моем воображении тем долгим путем, каким плутали сыны Израилевы, прежде чем они достигли в третий месяц по выходе своем из Египта суровых утесов из гранита и порфира представшей пред ними горы Синай, с вершины которой был им дан Закон от Бога.
Вскоре автобус остановился. Мы ступили на пустынную раскаленную землю, лишь кое-где покрытую островками пепловидной травы. Я смотрел на белоснежный нимб вулкана и настороженно вслушивался в окружающую тишину, будто ожидая, что вот сейчас в природе произойдет разительная перемена: грянет гром, засверкает молния, раздастся сильный трубный звук, гора задымится, и сойдет на нее в огне Сам Господь, и вслух изречет десять заповедей Своих, почти мною забытых. Но вместо торжественного голоса Всевышнего я услышал елейный, сладенький голосок, так хорошо знакомый мне с детства.
— Вот я тебя и прижучил, дружок. Даже не пришлось дожидаться, пока ты почалишь через Кесьму в магазин.
Что-то гаденькое, провоцирующее было в этом голоске. И я не ошибся.
— Слышал я много раз, как ты произносишь всуе: самоочищение, духовное Восхождение — конечно же, с прописной буквы, — нравственное совершенствование… А вот представь себе. Стоишь ты сейчас, как витязь на распутье, — перед выбором. Остаться здесь, у горы, и услышать впервые из уст Самого Господа Бога десять заветных заповедей, зная о том, что предстоит тебе 40-летнее странствие по пустыне к земле Обетованной, на пути к которой поджидают тебя лишения, жажда, голод и, может быть, даже смерть, или — пренебречь откровением Владыки, пройти мимо, а там уж как сложится. Что ты выбираешь?
Да, я и в самом деле оказался как витязь на распутье. Мое длинное копье упиралось наконечником в землю, голова уронена на грудь, плечи опущены, взгляд тяжел и мрачен и обращен долу. Даже конь подо мной и тот почувствовал весь ужас положения, низко склонив свою могучую шею к земле.
— Вот, сука! — произнес я вполголоса. — Загнал в угол ринга и колошматит почем зря ниже пояса. Ведь если скажу, что ухожу, — вы же с этой же строчки отшвырнете с омерзением мою книжку и тут же направитесь отмывать руки. А если скажу, что остаюсь, сам не желая в это верить, — вы же мне тоже не поверите.
— Поверим мы тебе или нет — не так важно, главное — самому себе сказать правду, — продолжал он дуть в свою дуду, безошибочно прочитав мои мысли.
Я был раздавлен безысходностью выбора. Хотелось стряхнуть с себя это наваждение, казавшееся сном. Но это был не сон, потому что тем же нежным голоском, не придав значения оскорблению в свой адрес, он повторил вопрос:
— Так что ты выбираешь?
Прижатый к канатам ринга под градом обрушивающихся на меня ударов, я обреченно прижимал руки к селезенке и печени, еле успевая хватать воздух окровавленным ртом.
— А как же Мирыч? — Хотя нет, мелькнуло у меня в голове, при подобных обстоятельствах ее следовало бы называть Мариам, как сестру Моисея. — А как же Мариам? Сколько же мне будет лет, когда я смогу вернуться к ней?
— Лучше даже не считать, — произнес он небрежно, — и не тешить себя напрасными надеждами.
Я мысленно вглядывался в чужое далекое прошлое и свое ближайшее будущее. Готов ли я ради познания священных истин, начертанных на двух каменных скрижалях, ринуться очертя голову из одного средиземноморского путешествия в другое кочевое странствие по Аравийской пустыне, которое будет сопровождаться — а я это знал — многочисленными искушениями и идолопоклонством, ропотом и малодушием, гибелью людей от страшной язвы и побиения камнями. Да что и говорить, хорошего мало! Разве что любовные утехи с дочерьми Моава еще как-то могут скрасить такую безрадостную картину. Хотя, скорее всего, даже до этих мелких шалостей дело не дойдет, ведь еще раньше Господь покарает всех, кому уже стукнуло 20 лет, за трусость и неверие.
Тогда, стараясь предупредить очередной удар и хоть немного восстановить дыхание, я спросил:
— Какой прок в том, что Всевышний посвятит меня в тайны истины, если всё равно мне суждено погибнуть от кары Его?
— Во-первых, торг здесь неуместен, ты не у себя на рынке в Кузьминках базланишь, а во-вторых, — кто же тебя заставляет, подобно неразумному юнцу, бегать на свиданку к моавитянским девушкам.