Там было довольно многолюдно. В плавках, купальных костюмах, постелив на стулья полотенца, за столиками сидели мужчины и женщины — кто за чашкой кофе с сигаретой, кто за бокалом вина, а кое-кто и за более крепкими напитками. «Вот она — утренняя совесть теплохода! Вот они — люди, презревшие утреннюю похлебку ради углубленного осознания всего ими набедокуренного вчера! Не успевшие принять душ, одеться, привести себя полностью в порядок, — сразу устремившиеся сюда, дабы испить чашу своего вчерашнего позора до самого дна, до последней капельки. Сколько же времени мне понадобилось на то, чтобы добраться до них! Через утреннее самокопание за чашкой кофе с сигаретой, когда путь к здоровому духу я оглашал хрипом своих прокуренных легких; через клиническое себялюбие душевнобольных клиентов, что скопом косили от принудительной госпитализации, укрываясь на рынке вторичного жилья; через истерию обезумевшей толпы, возопившей о своем безграничном служении золотому тельцу; через предательство идеалов утренней ответственности гражданина за совершенные им вчерашние проступки… Как же долог был путь мой сегодняшний к ним! Но теперь уж я с вами, братья мои и сестры! Одарите меня своим теплом! Ниспошлите мне утешение! Заключите меня в объятия, други мои!»
Троица знакомых мне нефтяников из Тюмени расположилась в углу бара рядом с пальмой в большой кадке. Я поздоровался, получив в ответ приглашение присесть за их столик. Дискомфорт утреннего вхождения в непривычный ритм упорядоченной корабельной жизни нефтяники скрашивали бутылкой коньяку. Клубы сигаретного дыма поднимались над столом, витали какое-то время в воздухе, а потом исчезали в зелени пальмы. В лицах моих знакомых угадывалась скрытая озабоченность. Именно такие лица — смурные, отягощенные глубокими раздумьями о былом, — соответствовали моему представлению об утренних поисках человеком духовной гармонии.
Один из них — щуплый, средних лет мужчина с перетянутым на затылке хвостиком волос, наружность которого выдавала в нем скорее работника областного управления культуры, чем недавно скинувшего с себя промасленную робу нефтяника, — обратился ко мне:
— Судя по тому, как вы, подобно истинному ценителю женской красоты, подробно и дерзко изучали округлые формы беседовавшей с вами дамы, словно она не сошедший с картины Франсуа Буше «Купание Дианы» образец утонченного чувственного наслаждения, а сомнительного свойства денежная купюра, — в вас бесспорно развито чувство прекрасного. Его-то нам сейчас как раз и не хватает…
— Ну, стоит ли так прибедняться, — с уважением к компании возразил я, кивая в сторону початой бутылки.
— Нет. Это чувство мы впитали с молоком матери, а вот с благоприобретенным эстетическим вкусом — просто беда, — говорил знаток живописи, которого про себя я окрестил искусствоведом. — Да и откуда ему взяться в сибирской глуши, если представления об этом изысканном чувстве мы черпали лишь из отрывочных фраз, брошенных на лету ссыльными аристократами и не всегда образованными политкаторжанами. И то сказать — когда это было! Последний раз, если мне не изменяет память, тарантас с княгиней Марией Николаевной Волконской промчался мимо нас более 150 лет тому назад.
— Какие же сомнения терзают ваши умы? — спросил я, теряясь в догадках.
— Понимаете, в чем дело — завтра состоится избрание «Мисс Круиз», и администрация теплохода, безошибочно разглядев в нас истинных ценителей женской красоты, доверила нам судейство этого конкурса. И вот мы с ребятами уже целый час сидим, пытаясь разработать единый подход к оценке сущности женской красоты, и всё без толку.
Последняя фраза меня просто огорошила, будто со всего размаху обухом ударили по голове. «Как это так — битый час сидеть втроем и бутылку только ополовинить! Что-то здесь не то! чего-то я, видно, недопонял!»
Похоже, мое недоумение было столь очевидным, что оно не могло укрыться от пристального внимания собеседников. Это предположение тут же получило подтверждение в словах другого члена жюри — молодого парня, должно быть, начинающего бурильщика:
— Да нет, это уже вторая! — с ноткой обиды в голосе воскликнул он. — Сейчас принесу еще один бокал.
Мне стало страшно неловко. «Пора бы уже научиться владеть собой, — сделал я себе замечание. — Надо же! Незаслуженно бросил тень подозрений на приличных людей, выставил их в невыгодном свете! Фу, как некрасиво!»
— Так вот, — продолжал искусствовед, — второй час уже здесь сидим и внимательно наблюдаем за потенциальными конкурсантками, выставляя им оценки по 6-балльной шкале, как в фигурном катании: за грацию, элегантность, красоту, строгость и чистоту линий, пластику и так далее.