— О!!! — радостно завопил искусствовед, дождавшийся наконец-то снизошедшего Божьего озарения. — Ну вот, видите, я же говорил. Исключительно одаренная и сообразительная девушка! На лету всё схватывает!
С позволения Буля птичка отправилась в обратный путь, преследуемая нашими неотрывными взглядами.
— Ну что? Чем не «Мисс Круиз»? Нет, пацаны, не сомневайтесь, такая и в Африке не подведет. Все мужики Египта и Алжира зальются горючими слезами, любуясь красотой русской женщины. Так не посрамим же матушку Россию!
В произнесенном Булем заключительном слове от внимания собравшихся не укрылось, по меньшей мере, два обстоятельства: во-первых, — даже не знаю, как ему это удалось, — он ни разу не употребил какого-нибудь новомодного слогана, а во-вторых, ратуя за официальное признание своей спутницы первой красавицей круиза, он, оказывается, не столько тешил свое самолюбие, сколько неистово болел душой за Родину-мать, престижу которой может быть нанесен невосполнимый урон, если только полагаться на невзыскательные вкусы весьма сомнительных членов жюри.
Нечего и говорить, что подобная недоверчивость нас сильно покоробила. Да, нас можно кое-чем заинтересовать, но чтобы купить нас — никогда! Поэтому дабы показать, что понимание чувства прекрасного не утрачено нами безвозвратно с давешним проездом тарантаса княгини Волконской по сибирской глухомани и что на коньяке для нас свет клином не сошелся, а уж некоторое короткое время мы и вовсе можем обходиться без него, — члены жюри и я вместе с ними дружно перешли на капитанский коктейль дня «Good Father». И лишь после того, как была выдержана необходимая пауза, продолжительность которой приличествовала молчаливому выражению нашей обиды, точнее говоря, пространственным меркам нанесенного оскорбления и временным границам уязвленного достоинства, — мы уже с чистой совестью «залакировали» смесь равных количеств скотча и ликера «Amoretto» армянским коньяком.
Итак, мы в Африке. Кто бы мог подумать! Так далеко судьба меня еще не забрасывала. Нет, конечно, я и раньше, бывало, на довольно приличное расстояние удалялся от дома, ну, там, на рынок или еще куда, даже в ряде случаев выбирался за пределы Москвы, следуя аж за 400 верст в деревню Горка на весеннюю посевную и осеннюю уборочную. Но чтобы в Африку!.. На другой континент! Даже дух захватывает от необъятного земноводного пространства, расстилающегося за пределами Московской области.
Я с особым вниманием всматриваюсь и вслушиваюсь в себя. Но уж лучше горькая правда, чем сладкая ложь: ностальгии нет как нет. Даже как-то неловко. Ну в самом деле: Бунин весь окутан ностальгией, оттого-то и тоскует в каждом своем рассказе по канувшему в Лету мелкопоместному деревенскому быту; Набоков даже писать начал по-английски, чтобы хоть как-то заглушить в себе боль ностальгических воспоминаний; Куприн, не выдержав лишений эмиграции, возвращается на Родину… А у меня — подающего надежды начинающего прозаика — ни слезинки, ностальгией даже и не пахнет. Это уже черт знает что такое. Становится не просто не ловко, а даже стыдно. Странствующий по свету российский литератор, имеющий по итогам нынешнего сезона неплохие виды на урожай будущего года, и без ностальгии! Это уже совершенно ни в какие ворота не лезет, это просто уму непостижимо! А ведь вторая неделя пошла, как я покинул рубежи Отечества! В чем тут дело? Надо будет как-нибудь разобраться. Хотя нет, что я говорю! Такой важный анализ необходимо сделать незамедлительно, сию же минуту, прямо сейчас. Вообще непонятно, как я до сих пор — пил, ел, спал, жил, в конце концов, не удосужившись при этом дать себе хотя бы маломальский отчет в таком наиважнейшем вопросе.