Я слушал себя и просто диву давался: откуда во мне столько предвзятости, столько сомнений либерального толка, столько неверия в правильность избранного нами пути? Можно подумать, что во времена своей юности, когда все мальчики и девочки жадно зачитывались романами Майна Рида, а старшее поколение с наслаждением упивалось бессмертной трилогией «Малой земли», «Возрождения» и «Целины», успевая еще на сон грядущий удовольствоваться перипетиями похождений бравого строителя коммунизма из одноименного «Кодекса», — я только тем и занимался, что с фонариком под одеялом подробнейшим образом штудировал Томаса Джефферсона и постигал в подлиннике отвлеченные философские рассуждения «L\'Esprit des Lois» Шарля Луи Монтескье, размышляя «О духе законов» посредством не просто отчеркивания общих положений, а углубленного вникания в детали с пометками на полях. Откуда во мне столько чуждых идей, словно настольной книгой всю жизнь мне служила не «Расчетная книжка по коммунальным платежам», а, как минимум, «Европейская конвенция о правах человека»? Я же, наверняка, при таком способе чтения посадил себе зрение, отчего и не замечаю происходящих ныне в стране перемен. Или меня пугает возводимый будто бы на пустом месте храм демократии? Так вовсе не на пустом! Может, у нас и нет укоренившихся демократических традиций, зато тяга к демократии в отдельных представителях российского общества существовала с давних пор. Согласен, есть доля истины в том, что методы при этом использовались не вполне гуманные. И уж если так случалось, что в своих невинных шалостях ребята ненароком заходили слишком далеко, — ну, там, под карету что-нибудь швырнуть или еще что, — так это вовсе не со злобы или из-за какой-то личной неприязни. Это от безысходности! Вот скажите мне, что оставалось делать отчаявшейся от бесплодных законных попыток ослабить власть самодержавия скромной девушке из местечка Мозырь Минской губернии Гесе Гельфман, — рано лишившейся матери, выросшей на сочинениях Добролюбова, Писарева, Чернышевского, так и не пожелавшей насильно быть выданной замуж, — как не вступить агентом 2-й степени в тайный кружок молодежного творчества «Народная воля»? Ведь именно там, после долгих мытарств, сбылась ее давнишняя мечта — найти своего суженого и выйти замуж по любви, после чего и помирать было не страшно, отправляясь на четвертом месяце беременности на скамью подсудимых. Или вот Игнатию Гриневицкому, записавшемуся в тот же кружок по интересам в секцию бомбометания? И уж если тяга к демократии и народовластию заставляла членов кружка метать бомбы в Александра II — вот уж допекло так допекло! — «царя-освободителя, великого преобразователя, принесшего народу неведомые ему дотоле блага гражданственности», то какого же тогда еще более сурового наказания заслуживали все остальные?
Слушая себя, я задавался вопросом: «Как это так, чтобы в одном человеке сплелись воедино и преклонение перед народовольцами, простодушно полагавшими, что их дело — только начать, показать пример личного геройства, а уж дальше народ подхватит, и почитание заветов дедов и отцов, твердо стоявших на платформе разрушения всего мира насилия до основания, чтобы затем… и уважение к Европейской конвенции?»
И тут во мне, словно в человеке, в жилах которого течет много всякой крови, но более всего дает о себе знать та, что самая горячая, встрепенулся бунтарский дух: именно потому, что в сегодняшних наших деяниях присутствует некая незавершенность, половинчатость, размытость устремлений, мы и ограничиваемся в своих посягательствах на основы прогнившей власти лишь тем, что демонтируем памятник Дзержинскому, оставляя нетронутым даже фасад лубянского централа, в то время как куда менее решительно настроенные французы, призывавшие только отречься от старого мира, по кирпичику крушат оплот и символ ненавистной тирании — Бастилию, или немцы, что в пыль разносят Берлинскую стену, олицетворявшую собой мрачную страницу истории, преграду на пути к демократии.
Впрочем, хватит косить под придурка, изображая ради остроты полемики игру в психическое помешательство в лицах. Пора честно признаться себе в тех кощунственных подозрениях, что закрадываются в душу, — а способны ли мы в принципе к каким-либо общественным ЗАвоеваниям, и в частности демократическим? Нет, не во имя того, чтобы отстоять свое, оказать соПРОТИВление неприятелю, покусившемуся на ниспосланные нам «сверху» права и свободы, — это-то как раз пожалуйста, это запросто, это сколько угодно. А вот чтобы не «против», а «за», причем не потому «за», что «против» было бы еще хуже, а потому что «за» — это как раз то, что нужно. И, конечно, не ЗА размытое неопределенностью политических формулировок светлое будущее с еще более расплывчатыми способами его воплощения.
