Ремчуков: Я внимательно слежу за Путиным и за его публичными выступлениями, и мои наблюдения показывают, что он изменился как политик, он стал более опытным, более уверенным. Он по-прежнему не очень популистский, есть в нем внутренняя сдержанность, которая импонирует людям. Люди тогда склонны сами додумывать за него то, что он не сказал. Но то, как он выстраивает даже сейчас маршрут своего азиатского визита — Китай, после Китая Индия, вечный стратегический противник Китая в азиатском регионе, — с конкретными заявлениями о готовности сотрудничать в области поставок вооружений, о передаче на лизинговых условиях ядерной подводной лодки Индии. Это очень уверенный в себе человек. Оттуда он перемещается в Киргизию. Киргизия — очень своеобразная азиатская страна с очень просвещенным правителем-президентом. Член ВТО, очень проамерикански настроена, но в то же время традиционно лояльная к России. Он не летит в Туркмению, не летит в Узбекистан, он показывает тем самым, он подает сигналы Западу, что его турне по Азии — возможная геополитическая альтернатива односторонней ориентации на Запад, на Америку в частности, но в то же время в плане его визитов находится и такая страна, как Киргизия, безусловно, прозападная, но он туда едет и показывает, что ценности по-прежнему есть. Это первое.
Второе. Все его эмоциональные несдержанности, о которых вы упомянули, Путин проявляет в разговорах о Чечне, и мне кажется, здесь есть два момента. Первый момент: он объективно возмущен, поскольку он все знает и видит, и задет, он никак не может привыкнуть к двойным стандартам. Головорез, который убивает в Чечне, считается борцом за права человека. Головорез, который убил в Кении кого-то или в Америке, считается террористом, с которым даже не надо разговаривать. Это его бесит. Второй момент такого эмоционального отношения: мне кажется, он осознанно, умышленно педалирует эту тему с тем, чтобы жестко позиционироваться как противник Басаева и Масхадова. Не надо забывать о том, что при Путине началась вторая чеченская война, и по большому счету как политик он несет ответственность за ее окончание.
Сейчас СМИ, конечно, меньше освещают эту тему. В начале передачи Вы сказали: «Все-таки идет чеченская война». У нас нет таких терминов. Внутренняя цензура журналистов стала до такой степени жесткой, что таких понятий у нас как бы уже и не существует. Нас только огорчают сводки о том, что подорвался танк, расстрелян блокпост, взорвали вертолет и так далее. А это и есть война на самом деле. Только они ее так не называют. Это называется инцидент, хотя характер потерь соответствует потерям именно военного времени. И, безусловно, Путин своей повышенной эмоциональностью, с моей точки зрения, в данном случае ярко иллюстрирует традицию Уинстона Черчилля, который на полях своих речей писал: «Слаб аргумент — повысь голос». И всегда это проходило, потому что повышенный голос, повышенная эмоциональность скрывают содержательную часть. Но я думаю, что Путин не может не думать о проблеме Чечни ежедневно, ежечасно, и он должен будет решить ее в ближайший год радикально.
Ведущий:
