мальчики, просто чуть-чуть иначе устроены. И что к мальчикам и девочкам нужно
относиться одинаково.
Когда Нина Макаровна завершила свои объяснения и принялась собирать группу
на вечернюю прогулку, Павлик подошел к ехидине Таньке и ударил ее кулаком. В нос.
Из Танькиного носа пошла кровь.
И Нина Макаровна снова очень долго объясняла, что драться нехорошо, грубо,
нецивилизованно, а что если возникают разногласия, то нужно сказать ей,
воспитательнице, и она поможет эти разногласия разрешить…
Потом, уже на прогулке, Иннокентий спросил у Павлика:
— А что такое эти… "разногалсия"?
— Это когда люди по-разному думают. Мой папа вот думает, что девчонок бить
нельзя, а Нина Макаровна – что можно.
Павлик подумал немного и добавил:
— Можно, только не до крови.
— А что такое "гомосексные браки"?
Павлик посопел, поразмыслил, и признался:
— Не знаю. Но я у папы спрошу.
За событиями второй половины дня Нина Макаровна позабыла о скандале во
время тихого часа, и ничего не сказала папе, когда тот пришел за Иннокентием.
И Иннокентий папе ничего не рассказал.
И не спросил про эти… про браки.
А наутро толстый друг Павлик на прогулке отозвал Иннокентия в сторонку.
Они зашли за кусты, с трех сторон окаймляющие клумбу. Кусты эти очень ценились
и воспитанниками, и даже воспитателями детского сада за скрывающие способности:
если кому надо посекретничать, то увидеть их за кустами можно только со стороны улицы.
— Я вчера кое-что выяснил, — сказал Павлик, оглядываясь по сторонам. —
Гомосекси… Ну, в общем, то, что тебя интересовало. Папа сказал, что это когда гей с геем
женятся, а лесба с лесбой.
— А… — Иннокентий открыл рот, чтобы задать вопрос, но Павлик не дал ему этого
сделать.
— Про этих, геев и лесбов, я тоже спросил, — тихо продолжал Павлик,
таинственно сопя. — Папа начал ругаться, назвал их ненормальными выродками, и
извера…изверащенцами, и еще по-всякому. А потом он сказал, чтобы я никому не
говорил про то, что он их так обзывал. Потому что могут быть неприятности. Так что учти
– я тебе, как другу.
— А почему неприятности? — спросил Иннокентий, тоже шепотом, заразившись от
Павлика таинственностью.
270
— А потому что они, как сказал папа, хотят в Евросоюз, а Евросоюз говорит, что у
нас дикс… диск… ну, Танька это слово знает, вчера говорила. Когда я ей сначала не хотел
в нос давать, потому что девчонка.
— Ага, я помню, — кивнул Иннокентий. — А "они" – это кто, геи?
— Не, это те, кто главные, президент и министры. Ну, и еще некоторые из простых
людей. А Евросоюз против, потому что у нас этих самых геев с лесбами обижают. Потому
и приняли такой закон, чтобы они, ну, геи, были, как все. Тогда нас в Европу примут.
— А зачем? — спросил Иннокентий.
— Не знаю. Наверное, там лучше.
— Я знаю, — сказала вдруг Риточка, выглядывая из-за куста. — Потому что в
Европе все богатые, и мы тоже все будем богатые. Сентябрик, тебя Нина Макаровна
зовет!
— Подслушивала? — прошипел Павлик, придвигаясь ближе и уже занося кулак.
— Просто услышала. Я Сентябрика искала. Она тебя давно уже зовет. А про
лесбов я тоже знаю – это когда как Нина Макаровна наша с Алевтиной Александровной,
все время целуются. Или как твоя, Сентябрик, мама, с тетей Машей. Они в нашем доме
живут, я их часто вижу.
— Все-таки подслушивала! — Павлик пододвинулся к Риточке еще ближе, но
Иннокентий не стал ждать, чем у них там кончится. Риточка была на голову выше
Павлика, да и толще, так что кому больше достанется, это еще неизвестно.
Иннокентий побежал искать Нину Макаровну.
Он нашел воспитательницу в кабинете заведующего.
Заведующий тоже был там, и еще какие-то незнакомые дяди и тетя.
Они все о чем-то громко говорили, но сразу же замолчали, когда Иннокентий
вошел.
И все повернули головы к двери, чтобы посмотреть на мальчика.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Иннокентий.
— Это и есть ваш тот самый… Сентябрь? — спросила незнакомая тетя. — А
почему у него такое… непривычное имя?
Иннокентий объяснил – так, как ему когда-то объясняла мама. Почему-то при этом
ему захотелось плакать. И, пожалуй, он бы не возражал теперь ни против чмоканья, ни
против сюсюканья.
— А не предпочел ли бы ты, чтобы теперь тебя называли более… обычно, опять
же Кешей, или хотя бы Кентом? Хоть это, конечно, звучит несколько… вульгарно.
Иннокентий вежливо объяснил, что ему его имя нравится, потому что так называла
его мама.
Один из незнакомых дядей спросил:
— Мальчишки дразнятся, наверное? — у дяди были веселые синие глаза, и
морщины на щеках, когда он улыбался.
Иннокентий сказал, что нет, не дразнятся. Только друг Павлик иногда называет его
не Сентябрем, а Августом.
— Ну, это не дразнилка, — уверено сказал дядя с синими глазами. — Это скорее
титул.
Иннокентий не знал, что такое "титул", но переспрашивать не стал.
