— «…ибо вместо того, чтобы поступать с нашим генералом с искренностью и единодушием, общия, но согласныя в произведении поисков принимать меры и действительно по оным исполнять, о прокормлении наших войск стараться, одним словом вместо того, чтобы ускорять, сколько от него зависит, совершению благополучия Грузии, он допустил себя уловить злоумышленникам, оказавшимся из состоящих в нашей службе и, дозволя им у себя убежище, поползиулся укрыть их от должнаго правосудия и наказания, и все наши войска, порученные в команду помянутаго генерала, отводить от послушания, как то особливо зделал своим письмом, присланным к полковнику Кливеру во время следования его с полком в Грузию, обвиняя оным письмом графа Тотлебена со всем ложно и некстати, по наущению безпокойных и коварных людей, с коими сообщился изменою по случаю отступления его (Тотлебена) от турецкой крепости, называемой Ацквери, которое однакожь было необходимо, в предупреждение по худым самогожь его Ираклия распоряжениям, вредных уже наступавшаго голода следствий. Граф Тотлебен, сохраняя право всемилостивейше порученного от нас ему начальства и в показание сколь тяжкое преступление составляет опорственность нашей всевысочайшей и самодержавной власти, как явная, так не менше и коварная, а притом и, предваряя заведённых в Грузию для ея избавления наших войск употребление к исполнению посторонних и с сим главнейшим и богоугодным видам немало несопреженных намерений, имел самыя основательнейший и самыя убедительнейший причины привесть Ираклия в изнеможённое состояние».
Давид остановился и окинул взглядом слушателей. Все стояли в мёртвом молчании и слушали, затаив дыхание.
— «Оставляя его и впредь навсегда в настоящей нещастливой участи, собственным легкомыслием навлечённой, и тем воздавая ему возмездие за причинённый во всей Грузии соблазн, мы не превзошли б пределов справедливости, но…»
— Постой, постой! — снова крикнул мдиванбег Рамаз. — Да объясни же мне, о ком всё это говорится?
— О государе, — поймёшь ли ты наконец? — ответил Давид.
— О нашем государе?
— Да, о царе Ираклий. Дай дочитать.
— Не желаю слушать! — закричал Рамаз и обвёл присутствующих бешеным взглядом. — Да не отнимет у меня господь силу на столько, чтобы я не смог справиться один с десятерыми!.. Что это за напасть, с кем эго мы связались?.. Чего вы молчите, люди? Поднимите голос! На шаха жаловались — и вот, получили! Разве не хуже шаха эта… — Рамаз запнулся, не решаясь оскорбить крепким словом русскую императрицу, — эта коварная женщина? Вы слышали, что она написала в этой бумажке?
— Не горячись, Рамаз! — послышался мягкий, спокойный голос Ираклия.
Все обернулись и только теперь заметили, что царь стоит поблизости. Ираклия сопровождали два хевсура, его телохранители.
— Успокойся, Рамаз, — повторил Ираклий и, пройдя через расступившуюся перед ним толпу, сказал Давиду: — Читай дальше, сын мой!
— Простите меня, государь, за то, что я без вашего разрешения стал читать это непристойное письмо! — сказал Давид.
— Ну что ж, сын мой, ведь русская императрица обращается к вам, князьям, дворянам и всему народу. Читай, но только позволь и мне, как обвиняемому, присутствовать при чтении.
Давид опустил голову. Ему тяжело было продолжать.
