Орин («О.») Инканденца обнимает якобы швейцарскую модель в номере отеля. Они в объятиях. На их лицах сексуальные выражения. Не иначе как явный знак доброй судьбы или мирового духа, что эта невероятная женщина появилась в международном аэропорту Скай Харбор как раз тогда, когда Орин стоял, прислонившись красивым лбом к стеклу, выходящему на взлетную полосу, после того как реально вызвался подвезти Елену Стипли по всей кошмарной дороге через I-17/-10 до мерзкого блеска непроходимого аэропорта, и того, что Субъект оказалась – в машине – не только не особенно благодарной, и не только не дала в пути даже для ободрения положить дружелюбную ладонь на свой поразительный квадрицепс, но еще и не слезала с темы работы и продолжала раздражающее исследование семейной истории, которое он разве что не умолял прекратить ввиду крайней неуместности 234,– что, пока он стоял после не более чем холодной улыбки и обещания попробовать не забыть передать привет Хэлли, прислонившись лбом к стеклу заднего выхода из Вестонского зала – или, вернее, к окну ворот
Дельта, – к нему подошла – без приглашений, без Стратегий – эта невероятная женщина и обратилась с пышным иностранным акцентом, и продемонстрировала профессионально великолепные руки, копаясь в триполимеровой сумочке, чтобы попросить подписать для ее грудничкового сына сувенирный футбольный мяч «Кардиналов», который у нее прямо тут (!), в сумочке, вместе со швейцарским паспортом, – как будто сама Вселенная потянулась оттащить его от края бездны отчаяния, всегда грозившей Орину в случае отказа или фрустрации потребности в каком-либо выбранном Субъекте, как будто он балансировал и размахивал руками на огромной высоте, даже без идиотских красных крылышек на спине, а Вселенная вот этой великолепной левой твердой рукой мягко втянула его назад, и обняла, и не столько утешила, сколько напомнила, кто он и что он, в объятиях с Субъектом и сексуальным выражением в ответ на его сексуальное выражение, уже без лишних разговоров, с футбольным мячом и ручкой на аккуратно заправленной кровати, в объятиях между кроватью и зеркалом, причем женщина стояла лицом к кровати, так что Орин видел огромное зеркало на стене и маленькие фото в рамочках ее швейцарской семьи, расставленные на деревянном туалетном столике под окном 235, с тучным мужчиной и швейцарскими на вид детьми, с доверчивыми улыбками глядящими в пустоту куда-то наверх и направо.
Они переключились в сексуальный режим. Ее веки трепещут; его закрыты. Концентрированная осязательная истома. Она левша. Дело не в утешениях. Они приступают к пуговицам друг друга. Дело не в завоеваниях или насильственных захватах. Дело не в гормонах, инстинктах или моментальном спазме, когда стискиваешь зубы и покидаешь тело; дело не в любви или тех, чьей любви ты на самом деле жаждешь в глубине души, кто тебя предал, как тебе кажется. Никогда не в любви – она убивает то, что в ней нуждается. Для пантера дело скорее в надежде, всеохватной, великой надежде что-то найти в трепещущем лице каждого Субъекта, что-то одинаковое, что будет питать эту надежду, каким-то образом отдавать ей дань, в потребности знать наверняка, что на миг она принадлежит ему, как будто он отбил ее у кого-то или чего-то другого, – чего-то, что не он, – но что теперь она принадлежит ему, и видит его и только его, что дело тут не в завоевании, а в капитуляции, что он одновременно и нападение, и защита, а она ни то, ни другое, – дело лишь в одной секунде ее любви, любви в ней, кружащейся, выгибающейся к нему, любви не его, а ее, в том, что она принадлежит ему, эта любовь (теперь он без рубашки, в зеркале), что всего одну секунду она любит его невыносимо, что она должна (чувствует она) получить его, должна принять его в себя – либо хуже чем пропасть; что больше не остается ничего: что не остается ее чувства юмора, ее мелочных обид, побед, воспоминаний, рук, карьеры, коварства, смертей домашних любимцев, – что теперь внутри нее свет, в котором живет лишь его имя: О., О. Что он – тот Самый.
(Вот почему, наверное, одного Субъекта всегда мало, почему его должны вытягивать из бесконечной бездны все новые и новые руки. Ибо для него то Самое, единственное и неповторимое, – это не он, не она, а то, что между ними, стирающая троица Ты и Я в Мы. Однажды Орин это испытал, но так и не оправился, и больше уже не оправится).
